HONEYDUKES

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HONEYDUKES » маховик времени » I wanna leave and I wanna stay; 07'07'2015


I wanna leave and I wanna stay; 07'07'2015

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

I. место:
коттедж 'Ракушка', а в частности - комната Виктуар на втором этаже, направо от лестницы;
II. участники:
Ted Lupin feat. Victoire Weasley;
III. краткое описание:
во имя всеобщего и всеобязательного празднества Тедди оказывается дома у Виктуар, лишний, как шестнадцатая свечка на торте в честь пятнадцатилетия, не ожидающий ничего такого особого и заветного, поскольку сам в общей пестреющей массе не слишком заметный, а Виктуар потеряла свою подвеску - и голову вместе с ней;

может быть, любишь меня, хотя кто тебя разберёт,
а если и разберёт, то не соберёт обратно:
вряд ли тебя - от меня - потянет в полёт,
вряд ли ты  будешь любовно врать мне.
но каждое твоё слово - как на повторе,
и пальцы всё помнят ткани твоего платья,
я пишу твоё имя песком у самого моря,
как страшное и прекраснейшее заклятье.

Отредактировано Ted Lupin (2012-02-05 18:32:47)

+1

2

В холле стояли гвоздики в вазе, от древности превращающейся медленно в крошево, и возле них валялись серебряные монеты, и всё это отражалось в зеркале, и я тоже: поразительно крошечный от расстояния. Как я всё это видел, не знаю: передо мной шли люди то ли паровозиком, то ли просто несвоевременно хаотически, напоминающие длинного тянь-шаньского дракона, среди некоторых узнавались личности, и они обнимали меня душными, гвоздичными, пахнущими пьяной вишней из торта объятиями, и я их обнимал - тоже. Китайские фонарики тоже присутствовали, летучие и до ужаса поднебесные, и кроме пятнистых гвоздик было много цветов, белых, как для невесты, алых, как для актрисы, и их сладковатый запах смешивался в гербарий или духи. Ещё пахло свечами и непропечённым тестом, и было весело, и человеческая толпа пульсировала смехом, разговорами, аритмией, и женщина с белыми волосами завязывала охапку цветов бежевой шуршащей лентой, по самым стеблям. Меня отнесли к долгожданным гостям, меня отнесли сплошным потоком куда-то к лестнице, и я хотел уже притвориться, что это не я. Меня расцеловала душная ромашковая тётенька в обе щёки, и я пытался улизнуть и думал, что здесь - семья, всё, все как одна семья. Где-то шумел непонятно откуда взявшийся уродливый треснувший музейный патефон, а может быть, это было море - зеленоватая синь. Под весёлые звёздные огни свечей, под весёлый гул чьих-то голосов и своих упрямых шагов я поднимался вверх, долго и медленно, как на седьмое небо, а седьмое небо было вторым этажом, и кто-то спорил, нужны ли свечи в гостиной, и кто-то орал кому-то на ухо: "давай подожжём". Наверху, на втором этаже было тише, приглушённо, многослойная тишина, тишина моя. Спрятаться ото всех - не самая главная цель, Виктуар - вот самая. У неё за дверями было тихо тоже, и я почему-то некстати подумал, что она могла и заснуть под партитуру чужих бумажно шебуршащих приготовлений, в таком случае оставалось войти и подсматривать её сны, по возможности даже цветные. Я подержался за перила на счастье, подумал, что нужно было цветы ей. Всматривался в темноту, как в остросюжетный фильм. На последней ступеньке что-то блестело, и я подцепил это что-то мизинцем, и это что-то приятно легло мне в руку холодными мелкими звеньями: я узнал эту букву V прямого красивого шрифта, V значит вендетта, ничерта, V значило Виктуар. Мне стало жалко прямое красивое дорогое V, увязающее в темноте, такое беспощадно потерянное. Наверное, это я в рубашке родился - всё находить. Родился не родился, но точно был в рубашке и протёр согревшееся V рубашечным рукавом, и V заблестело вполне благодарно. Думал поскрестись в дверь, но почему-то сразу открыл и заглянул не очень уверенно, как ясновидцы заглядывают в будущее.
Она небережно брала вещи в маленькие, милые, должно быть, горячие, суетливые руки, и отбрасывала их одну за другой, как неудачные идеи и предложения. Вещи летели по криволинейным траекториям, цеплялись за её подол и за кресло и всё равно падали, неизбежно и неотвратимо, как температура воздуха в декабре. Совесть говорила мне обозначить своё присутствие, но я упёрся и не слушал, но я упёрся в дверь, в самый её деревянный сруб и стоял. И следил за ней наподобие скрытой, только не очень скрытой камеры. В этом было что-то личное и очень камерное, и я понимал, что не должен быть здесь, но всё равно был. Был удивлён. Был растерян, вместе с вещами. Эта спешка и пастельный развевающийся тюль на окне очень шли ей, в ей хотелось приносить ягоды на тарелке.
- Привет, Виктория,  - сказал я голосом мягким, как рыжий кошачий хвост.
Кажется, мягкость не помогла.
- Как ты?
Мне вдруг стало неудобно, что я здесь всё это время находился, а теперь не находился со словами, и неуютно пошевелил плечами под рубашкой со строгими манжетами.
- Ты случайно не знаешь, кто такая бабуля с пионовыми щеками и голосом, как будто из оперетты? Она меня откуда-то знает.

+1

3

День уже был в самом разгаре, когда Ракушка наполнилась разномастными голосами и бессчетным числом гостей-родственников, которых, в принципе, собрать было невозможно. Не то что собрать – пересчитать и выучить поимённо всех казалось мне задачей невыполнимой. И вот сегодня по случаю дня рождения одного из обладателя рыжих макушек в небольшом, но уютном доме скопился весь род, включая самых дальних членов семьи, которых мне ещё не доводилось видеть. Иногда мне казалось, что весёлые веснушчатые лица возникают методом какого-нибудь очень сложного клонирования, и за год их прибавляется на два-три человека, так что выудить этих личностей в памяти было невозможным. Было ещё только одиннадцать утра, а жизнь кипела и бурлила, как котёл воды при ста градусах. Если быть откровенной, то я и сама должна была стать частью этой кутерьмы, но я втихую решила не высовываться из своей комнаты от греха и от чрезмерно дружелюбных старушек подальше, дабы к концу дня мой список ласковых прозвищ не разросся до объёма нескольких томов.
  Торжественный обед должен состояться примерно через час, но собрались далеко не все родственники. Больше всего меня беспокоило отсутствие тёти Габриэль, которая также была приглашена на праздник. Я сидела на застеленной кровати уже одетая. На мне было лёгкое белое платье, которое уже было оценено одной из гостий как наряд ангела. Мне даже предложили наколдовать пушистые крылья, но, поспешно извинившись, я скрылась в комнате, плотно прикрыв деревянную дверь. Осев на постель, я потянулась к к кулончику, всегда висящему на шее, но в изумлении обнаружила, что на шее цепочки нет. Нахмурившись, я потянулась к шкатулке, стоящей на тумбочке, но, открыв её, не обнаружила в ней потерянной вещицы. И уже через пятнадцать минут я была готова буквально перевернуть всю комнату, чтобы найти цепочку. Кажется, я обыскала всю комнату: от ящиков прикроватной тумбочки до угла под кроватью. Открывая и закрывая по второму или уже третьему кругу дверцы шкафчика, я теряла надежду, от чего злилась ещё сильнее; драло нервы. Увлёкшись поисками, я  не заметила появления на пороге юноши.
- Привет, Виктория.
Я вздрогнула от голоса, нарушившего мою сосредоточенность, и резко остановилась, обернувшись. Конечно, этот голос я узнала сразу. В Теда Люпина я была влюблена уже долгое время той самой верной, наивной первой любовью, которую пытаешься скрыть всеми силам, но получается так неловко и неумело. Сдаёт с потрохами даже румянец, то и дело вспыхивающий на светлых щеках от смущения. Вот и сейчас. Я заметно заступорилась, упершись взглядом в спокойное и непринужденное лицо юноши, и отчего-то не сразу смогла взять себя в руки. Робко улыбнувшись, я убрала выбившиеся из высокого хвоста вьющиеся пряди за ухо и всё же ответла на приветствие.
- Добрый день, - я как будто бы не закончила фразу, оборвав её на нарастающей интонации, и, заметив эту оплошность, немного запоздало добавила, - Тед.
- Как ты?
  Вопрос вернул меня с небес на землю: я тут же вспомнила об утерянной вещи и немного рассеянно обвела взглядом комнату, а затем вновь принялась за поиски. Смотреть в лицо Теду было страшно и стыдно. Я чувствовала себя маленькой девочкой по сравнению с ним. А зашёл он, разумеется, по чистой случайности, просто скрываясь от вездесущих гостей. Иных предположений у меня не возникало, и я спешила поскорее скрыть лицо, на котором так и светилась робость.
- Всё хорошо. Ну… То есть почти. Я кое-что потеряла. Тётушка Габриэль расстроится, если не увидит на мне своего подарка.
Ничто, даже волнение, не могло отнять у меня страсти к болтовне. А волновалась я сильно – скрыть это было сложно, и, конечно, от глаз Теда не укрылось всё это. Он вообще всегдабыл очень внимательным. Замечал мелочи. Исправлял ошибки. Красиво, как-то по-особенному улыбался. Хотя нет, это уже из другой оперы.
- Ты случайно не знаешь, кто такая бабуля с пионовыми щеками и голосом, как будто из оперетты? Она меня откуда-то знает.
  Не отрываясь от поисков, я пожала плечом в знак того, что понятия не имею, кто это мог быть. Конечно, я безумно любила свою семью, но мне было вполне достаточно двоюродных братьев-сестёр, дядюшек-тётушек. Когда же дело доходило до седьмой воды на киселе, то дело усложнялось.
- Привыкай, здесь все всех знают. Хотя я даже предположить не могу, кто это мог быть. С каждым разом мне всё больше и больше кажется, что во мне больше крови ДеЛакур, нежели Уизли, - я тяжело вздохнула, закрывая очередную дверцу.
- А ты как?

Отредактировано Victoire Weasley (2012-02-05 21:51:54)

+1

4

Да, это было превесело - смотреть, как она отбрасывает предметы, как они в свою очередь отбрасывают тень, и не замечает|не хочет замечать моей вопиющей интерференции. Внизу расставляли красивые антикварные стаканы в рельефных подставках и метали по сложно устроенному столу вилки, и был гулко слышен их серебряный, оловянный клич. Виктуар металась по комнате: птичка-невеличка, и шло это ополоумевшее жонглирование случайными вещами, и Виктуар была как гистрион, а я был скраю. На всякий случай я приготовился говорить, что вошёл только что, что ошибся, что я очень скучаю или что-нибудь в этом роде, чтобы меня простили.
- Добрый день.
Она как будто обрадовалась, может и нет, но я всё равно загордился, что стал свидетелем её радости, и её волосы в простой туго затянутой причёске держались как-то некрепко и напряжённо, напряжённо - совсем как мы. Она меня не ругала, и я разулыбался от этого слабо, сонно, почти что спяще - мне казалось, что так улыбаются спящие, хотя я никогда не видел улыбающихся спящих. Сонно улыбаясь, я вспоминал, что было с Виктуар в прошлом, и старался не думать о настоящем, где она сакраментально молчит. Вспоминать о прошлом с Виктуар было самым странным, потому что никакого прошлого толком не было. Я очень близко, очень хорошо её видел. На фоне неба. Наклонил голову, чтобы сменить ракурс на неё, затянутую в легковесное, эфирное платье, затянутую в мой несвоевременный разговор.
- Тед.
Это уж было совсем некстати, я и непонятно кивнул: да мол, я Тед, и прошёлся от зеркала до кровати - кровать была застеленная и легковесная, тоже, как платье, и перинный пух казался мне тополиным. У неё здесь было легко; воздух чуточку разряжённый, как все разряженные-наряженные в пух и прах гости, и солнечный свет проливался на спину. От этого становилось на градус по Фаренгейту теплее, а может, ещё от чего-то. Я подставил под солнце руки, как будто хотел набрать две горсти, две горсти солнца. Я понимал, что делаю странные вещи, но мне было весело, весело.
- Всё хорошо. Ну… То есть почти. Я кое-что потеряла. Тётушка Габриэль расстроится, если не увидит на мне своего подарка.
На этом месте я как будто очнулся и посмотрел на неё исподлобья так, виновато, и сделал глоток ключевого воздуха, и храбро извлёк из кармана едва не забывшее солнечный свет V, и развернул его, чтобы его было видно в анфас, и вид у меня наверняка был такой, как будто я всевластен и решаю проблемы просто, за раз. На самом деле это было слегка не так; пока на цокольном этаже собирались гости, я собирался соврать Виктуар, что V я нашёл как-то особенно героически, но сам с себя усмехнулся. V висело на одном безымянном пальце, сегментное, хитросплетённое на своей цепочке, когда-то интимно обнимавшее её шею.
- Вот это?
Да, это было несомненное оно, и я вложил V ей в руку, и оказался ближе, и оказался достаточно самонадеянным, чтобы наклониться к её щеке на половину секунды и вскользь провести по ней губами, молча оправдывая это тем, что знак приветствия. Вежливость. Всеобязательная. Наследственная.
- Рад видеть тебя.
Я почему-то был очень сильно выше, и меня это даже как-то позабавило. Кто-то внизу аплодировал так, что эхо бродило по крыше, по водосточным трубам, и залетело к нам через форточку, через свободный квадрат иссера-голубого неба.
- Держи, не теряй больше.
Это было почти ласково и немного всё-таки покровительственно, и мой голос, псевдоотцовский, завис в разряжённом воздухе, в разряжённой обстановке: мы тихо радовались, что V нашлось, каждый у себя, молча радоваться радостнее, вкуснее всего - вкус молчания всегда был особенно сладким.
- Привыкай, здесь все всех знают. Хотя я даже предположить не могу, кто это мог быть. С каждым разом мне всё больше и больше кажется, что во мне больше крови ДеЛакур, нежели Уизли.
Я подумал, что вряд ли привыкну, даже если проживу здесь сто тысяч лет, а сто тысяч лет - очень немало: мне не нравилось обнимать плохо знакомых мне людей, пусть даже они пахнут деньрожденческими свечками и фрезией, ну вот разве что саму Виктуар. С проблемами крови было вообще до ужаса трудно - почти так же, как делать сейчас вид, что мне всё трын-трава. Моя кровь была такой безумной, дикой, такой кипучей, как в котле, как пышущий пунш, мне удавалось не думать об этом - едва-едва.
- Это ничего. Делакур очень красивые, - подумал я вслух и тут же зажевал собственные слова собственным языком: покусал его ох как изрядно. Но она правда была красивой. В эфемерном наряде. В платье.
- А ты как?
Я пожал плечами: чёрт меня знает, как я!.. Суди меня ты.
- Отлично. Мне нравится здесь.
Улыбка в молоко.

+1

5

В этой небольшой комнатке было тепло и очень по-домашнему уютно. Лучи света, пробивавшиеся через тюль, щекотали нос, заставляли немного щуриться. От яркого дневного света глаза становились нежно-голубыми, каким бывает небо в самую ясную погоду, и как будто прозрачными, а ресницы отдавали рыжиной. Хотелось чихнуть. Солнечные зайчики прыгали по стенам и попадали на строгую рубашку Теда, которая очень шла ему, в особенности мягкому, немного сонному выражению лица.
Он смотрел на меня несколько странно, исподлобья. Мне показалось, что он прячет глаза от солнца, чтобы не зажмуриваться. Он протянул руку, и я увидела, как свисающая с его ладони тонкая цепочка сверкает золотом, а на ней висит, переливается маленькая буковка V. От удивления и вместе с тем радости я едва ли не вскрикнула.
- Вот это?
   На моём лице застыла радостная улыбка, я протянула руку ладонью вверх; на неё тотчас упала змейка из мелких звеньев, едва различимо звякнув. Я сжала ладонь и уже была готова произнести слова благодарности, как явно осознала то, что язык не слушается меня. Казалось, что ему приходится сильно наклоняться, чтобы дотянуться до моей щеки сухими губами и вскользь провести ими по коже, ни секунды не задерживаясь ни на одном месте.  Я была уверена, что на моей щеке остался горячий след и едва удержалась от того, чтобы не провести рукой по лицу.
- Рад тебя видеть. Держи, не теряй больше.
Было такое ощущение, словно моё лицо подставили открытому полуденному солнцу, жаркому и беспощадному. Такое чувство, словно по всем нервам ласково провели щекотливым пёрышком, заставляя внутреннее сжиматься от странных, непривычных и весьма приятных ощущений. Я сжимала подвеску во влажной от волнения ладони и боялась выронить её от внезапно накатившей слабости. Будто выкачали всю энергию, и для того, чтобы не осесть на постель, пришлось приложить немало усилий. Неповторимые спецэффекты.
- О, Тедди, - я опустила смущённый взгляд в пол, опустила руки, только восторженная интонация подлетела вверх, колеблясь неуверенностью. Спасибо, я… Я думала, что потеряла его на улице и больше никогда не найду. Кошмар, какая рассеянная! Правда? Где ты его нашёл?
Я говорила быстро, вдохновлено, немного торопливо, словно легко роняя каждое слово. Когда я источала потоки фраз, как тонкий аромат фиалок, я переливалась беззаботностью, детской непосредственностью. И мне всё думалось, что в глазах Теда я довольно-таки посредственна. Юна и несовершенна. Эти мысли не давали покою, но ещё больше тревожило внезапное проявление нежности. Я пыталась найти подвох, но и его не оказалось.
- Это ничего. Делакур очень красивые.
Тед всё улыбался, и создавалось впечатление, что ему по меньшей мере комфортно; он вёл себя так непринуждённо, что в моей голове создалась ещё целая вереница печальных предположений и в то же время эти манеры держаться просто завораживали.
Его слова – то ли комплимент, то ли случайное замечание. Но я на всякий случай смутилась ещё раз, подавив неподходяще счастливую улыбку. Хотя, что уж, это было совсем не по моей воле. В присутствии Теда я становилась той ещё дурочкой, и, как сказала мама, только слепой не заметит моего отношения к Люпину.
- Отлично. Мне нравится здесь.
  Я изучающе смотрела на лицо Теда, в какой-то момент просто потерявшись во времени. Мне почудилось, будто оно заморожено, и я могу смотреть на Люпина вечно. Мне не оставалось больше ничего, поскольку уверенности в том, что я для него лишь маленькая дочь Уизли, у меня не занимать. И хоть я любила застенчиво рассматривать Теда, этого было слишком мало. Почти каждую ночь мне снились сказочные сны, где он играл главную роль.
Чуть запоздало я спохватилась, махнув рукой на аккуратно застеленную кровать:
- Ой, что-то я совсем заговорилась. Присаживайся.
  Вспомнив о найденной цепочке, я растянула её в воздухе, несколько секунд любуясь блистающим кулоном, а затем надела – пальцы не желали слушаться, соскальзывали с замочка. Но когда застёжка поддалась, цепочка плавно стекла с ключиц на грудь, удобно устроившись на молочной коже.
- Почти все гости уже собрались, скоро начнётся празднование. Представляешь, мама настояла на том, чтобы ближе к ночи состоялся танцевальный вечер. Что-то вроде бала, - смех разнёсся по комнате, я слегка пожала плечом и облокотилась о стену, не решаясь сесть рядом с Тедом. Тогда будет слишком близко, и я окончательно сойду с ума.

+1

6

Она была здесь, но её как бы не было; было интересно, о чём она думает, я хотел читать мысли - я когда-то учился, я хотел быть сразу учителем, богом, артистом, неважно кем; я вглядывался ей в глаза с щепетильностью и с тщательностью террориста, выбирающего мишень - у меня всё равно не читалось, сложнее, чем мысли, читать только собственные стихи. Я не знаю, что не в порядке с чтением мыслей: может быть, шрифт слишком мелкий, может быть, просто плохо написано, как если бы левша писал правой рукой, или веткой берёзовой по побелке, по свежей, или пальцем по сухому рассыпчатому песку. Или я не умел читать.
Она была здесь, но её как бы не было; мне казалось, что разговаривая со мной, она разговаривает с собой, или одновременно досматривает сон какой-нибудь очень вещий. Она явно была не здесь, и хотелось взять за руку, чтобы не отпустить туда, где она, а может быть, мне мерещилось. Мне было интересно до чёртиков, до зубной какой-то щекотки, до того почти, чтоб спросить. Я почти наклонился и почти что спросил на ушко. Что с тобой, мол. Потом передумал. Впервые было не скучно. Впервые за столько дней было так интересно. Но я передумал спрашивать, хотя как передумал... я не думал совсем. Я пере-чувствовал. Видимо, так.
- О, Тедди. Спасибо, я… Я думала, что потеряла его на улице и больше никогда не найду. Кошмар, какая рассеянная! Правда?
- Неправда, - ответил я, немного подумав, следя на юго-западным ветром, поднимающим оконную вуаль на фут над полом, следя за её взглядом и голосом, пытаясь расшифровывать их, раскодировать, по-ни-мать, - Рассеянная. Но совсем не кошмар.
- Где ты его нашёл?
- Здесь, на лестнице, - охотно поделился я и поделился с ней заодно воздушным пространством, отступил на шаг, а то слишком близко я со своими приветствиями влюблёнными, - Я узнал его сразу, видел на тебе. Ещё в Хогвартсе.
Я чуть не перешёл к детальному описанию того, что я ещё видел на ней, и кого видел с ней, и кого с ней хотел бы видеть - себя хотел бы, но выдать на радостных полутонах пьяненьким голосом легальный компромат на самого себя - это было даже для меня слишком. Но она, она так быстро выговаривала свои немедленные мысли, что мне казалось: я тоже могу. Я бы сказал ей, что у неё такой голос, что если бы я был хозяином праздника, я бы только ей разрешил говорить все тосты. Я не сказал ей: это было бы очень не взросло, и я потерял бы свою репутацию, если до этого она, конечно, была. Чтобы старательно не говорить, я впивался сам себе в руку, и на коже краснели ногтевые керамические узоры, болезненными полудугами.
- Ой, что-то я совсем заговорилась. Присаживайся.
Я усмехнулся тоже: мы были как будто друзья, как будто подруги, брат-сестра, кто-то ещё поближе, и я присел и старался быть непосредственным, я рассматривал полки, нашёл всё те же цветы и чьи-то наверняка чужие шахматы - клетчатое кладбище мёртвых фигур, ещё много всего нашёл. Не нашёл повода передвинуться к ней поближе. Пришлось без повода.
- Почти все гости уже собрались, скоро начнётся празднование. Представляешь, мама настояла на том, чтобы ближе к ночи состоялся танцевальный вечер. Что-то вроде бала.
- Тебе не нравится танцевать? - удивился я: в моём мировоззрении Виктории должно было нравиться, и кто её знает, почему. Я почему-то придумал, какой она должна быть. Она такой и правда была. Это было невероятно. - Давай будем танцевать с тобой? Это было зря: может, она вообще ненавидит танцевать, или меня ненавидит, или ей неприятно, или я пришёл невовремя, или моя одежда не того цвета, или моя кожа не того цвета. Мало ли что. - Если хочешь.
Виктуар почему-то стояла плечом к плечу со стеной, и я не отказался бы оказаться на месте этой самой стены, и мне разонравилось чинно по-гостевому сидеть и попирать ладонями покрывальные волнообразные складки. Я заметил: между нами всё время дистанция в метр. Метр - это очень много. И я стал лукавым, как чёрт, и сделал вид, что засиделся, что у меня затекли ноги, особенно, конечно же, правая, и теперь мне необходимо побродить или хоть постоять.
- В любом случае, это будет полезно: впереди ещё Святочный бал, нет?..

+2

7

Я очень шумно втягивала воздух, наполненный запахами цветов и приправ: все ароматы доносились снизу, из кухни, из гостиной, где скопище людей, которых в большинстве я не знала и, честно говоря, не очень-то и хотела. Этот кислород наполнял лёгкие и дышать становилось тяжело. Обычно в комнате воздух был пресным и не было Теда, было легче.
- Неправда. Рассеянная, но совсем не кошмар.
Смех выбивался наружу, и сдержать его было сложно, но я и не пыталась. Тедди был забавным в коей-то степени, однако мне было приятно,  что он не считает меня кошмаром. Весьма оригинальный, а главное - утончённый  комплимент. Уж таких-то я ещё не слышала. Чаще всего мне говорили про прелестные глаза, очаровательное личико… Уж поверьте, имея огромную семью и тьму тьмущую задушевных родственников, без подобных высказываний в свой адрес вы не останетесь. Каждый считает своим долгом отвесить хоть какую-нибудь приятность и похвалит наряд, даже будь вы одеты в старый потёртый балахон. Подобные проявления вежливости казались мне глупыми, но я отвечала неизменно улыбкой и словами благодарности.
Моё внимание занял колыхающийся тюль, легко поддуваемый ветром. Ясное дело – он ничуть не был интересен мне, но иначе мои глаза тянулись к лицу Теда, словно магнитом, и я была голова с преданностью мопса следить за малейшими изменениями его мимики. Казалось: стоит ему только нахмуриться, как в голове пролетят миллионы вопросов: «что я сделала не так?». Но его мимика была на удивление мягка и никоим образом не выражала негатива. Было в этом что-то молочно приятное, сладостное, как воздушное суфле.
- Здесь, на лестнице. Я узнал его сразу, видел на тебе. Ещё в Хогвартсе.
Внезапно я оцепенела, переводя взгляд на парня, в молчаливом удивлении моргнув несколько раз чуть быстрее, чем следовало бы. Я всегда была уверена в том, что у Теда в школе были куда более важные и интересные занятия, чем нужда обращать на меня свою внимательность. Скажем так, в его списке я должна была быть довольно-таки низко, среди многочисленного семейства Уизли, с которым он водил тёплые отношения. И я не превосходила всех их ни на градус по Цельсию.
- Ооо, - коротко протянула я, толком не подумав, что могло означать это глубокомысленное замечания, и поспешила отвести взгляд в пол, дабы не выдать своего волнения. И как мне могло взбрести в голову, что моё поведение ни капельки не вызывает подозрений? Любой, кто видел меня рядом с юным Люпином, мог однозначно сказать о моих чувствах. Но всё это для меня оставалось строжайшей тайной, и я ни разу не усомнилась в маскировке своих ощущений. 
- Тебе не нравится танцевать? – в его голосе промелькнуло удивление, которое быстро перешло и в мой голос. Почему-то Тед решил, что я отрицательно отношусь к танцам, а ведь мне казалось, что все знают мою страсть к ним.
- Да нет, что ты! Я безумно люблю танцевать.
- Давай будем танцевать с тобой? Если хочешь?
- Хочу, - я выпалила тут же, не раздумывая, со свойственным пылом, и тут же зарделась румянцем. Мне вспомнились наставления матери о том, что нельзя быть лёгкой добычей для мужчин. И давать ответ надо, немного поразмыслив, посомневавшись, даже если твоё решение давно уже безоговорочно и ясно.
- В любом случае, это будет полезно: впереди ещё Святочный бал, нет?..
  Я встрепенулась: он заговор о святочном бале, и я мельком подумала о том, что было бы здорово танцевать с ним. Но, увы, танцевать меня приглашали лишь на семейном празднике: думать о больше было излишней самонадеянностью.
- Да. Я так давно не танцевала.
Мне хотелось танцевать прямо сейчас.

+1

8

Она засмеялась, засмеялась, конечно же, потому что я сказал, что она далеко не кошмар. Тут я подумал, что это было нагло, и тогда правда начался кошмар, истинный кошмар моих сомнений и душевных терзаний. Потом мне тоже стало смешно: мне вообще часто становилось смешно, как будто я был маленькой девочкой или счастливым. Я не знал, кем я был в прошлой инкарнации и кем буду в следующей; в именно этой было так классно. Было хорошо с этой моей операцией по проникновению в комнату, и со сложными махинациями, чтобы оказаться поближе - раньше так хорошо было, только если поймать на часах 10:10 или жонглировать китайскими яблоками и не уронить ни одного, или открыть книгу случайно на нужной странице, или вдруг оказаться кем-то любимым. И здесь было хорошо - так же.
- То есть я не это хотел сказать...
Она была не кошмар. Она была так сильно не кошмар, что я не мог на неё налюбоваться после всего этого времени - мы не виделись сколько-то лунных суток, я почему-то забыл число. Она была не кошмар очень-очень, совершенный не кошмар просто, а я не мог об этом сказать и мучился, а она между тем была не кошмар в квадрате, в сотой степени. А я снова что-то сказал, и после этого стал подозревать, что кошмар - это я сам.
- То есть вообще-то да, это.
Я улыбнулся, у меня вообще улыбка не сходила с лица, как черничное пятно не сходит с футболки, и я подумал, что с черничной улыбкой очень, должно быть, похож на собаку спаниеля. Я прошёлся, попружинил ногами по ковру - ковёр был как октябрьские листья, пружинил отлично. Мне казалось, что здесь так хорошо жить, ну просто очень хорошо жить именно здесь, здесь не может быть никаких проблем, кроме одной: как после этого жить ещё где-то.
- Да нет, что ты! Я безумно люблю танцевать. Хочу. Я так давно не танцевала.
Я представил, как обрадуется рябиновая - или она минуту назад была ромашковой? - платиновая старушка, увидив дальнозоркими глазами танцующих нас. Как она будет жевать изысканное пирожное в бумажной гофрированной штучке, с кокосовой стружкой, и говорить всем, что Виктория неожиданно хороша, и будет требовать подтверждения на каждом шагу, и пожелает нам чего-нибудь своего, старушечьего, вроде любви, и это меня развеселит окончательно. И тогда уж я никогда не отвеселюсь обратно. И можно будет преодолеть всех гостей. И можно будет спасти Виктуар от мужских комплиментов старшего поколения и от мыслей "был бы я лет на -дцать помладше". Мне так нравились мысли, мои собственные, что мне хотелось их у себя оставить, их содержать в черепной коробке, ну как питомца.
Я в своём променаде по диагонали комнаты на своём пути встретил Виктуар - путь и был для того, чтобы её непременно встретить. Я ей не отвечал про танцы, кому нужны мои сдержанные ответы. Посмотрел внимательно, как в декабре смотрят из-за окна снегири. Она, вероятно, подумала, что я немного с приветом.
Чтобы она так не думала, я её поцеловал - в праздничное яркое лицо, в праздничные яркие губы, и тогда мне одномоментно показалось, что мы в какой-то пещере, и где-то гудят трубы, и где-то шипит эхо - солёное и морское, а потом научным путём выяснилось, что это в моей голове, что это это ремикс на моё собственное дыхание - очень странно. Это было очень неправильно, что я поцеловал её. Это было требовательно, долго, а главное рано. Но я её всё-таки поцеловал, и вековое вечное дерево за окно аплодировало мне вывернутыми ветром листьями. Я же не мог ей объяснять, что она такой не кошмар, что захватывает дыхание?.. Ремикс развивался, и что-то ему ещё подыгрывало, где-то уже довольно близко к шее и горлу - должно быть, моё ненормальное трёхсотграммовое сердце. Оно вместо меня хотело объяснять, что она такой не кошмар, что просто... Но было непросто, и чтобы было попроще, я сцепил пальцы в замок где-то на талии у неё и рассеянно трогал платье, праздничное и яркое, как и она, как и комната, как и всё на свете.
На самом деле было солнце, но мне думалось, что это такие вспышки, как для студийной фотосъёмки, что ли. Чтобы не обнимать её так сильно, почти до боли, мне приходилось что-то придумывать, как-то себя ограничивать. Это тоже было неправильно и хорошо. Я даже не то что вторгся в её личное пространство, я сделал его общим, личное.

+1

9

На протяжении какого-то времени я смотрела на Теда с внимательностью, присущей взрослым, которых мучит любопытство: что же ещё скажет их сокровенное чадо, и насколько это будет забавно. Предшествующие слова парня были настолько несуразными, что сдерживать смех мне удавалось с трудом, а на лице ясно и предательски нарисовалось снисхождение. На самом деле всё было совсем по-другому. Старшим, главным, самым смелым был Тед, и это в его глазах должны мелькать превосходство и смех над моей юностью. Это он должен говорить так, чтобы между строк, между каждой буковкой влезало это «ты ещё совсем зелёная». И чтобы я чувствовала себя неуютно, что-то невразумительное бормотала и старалась смешаться с воздухом. И поспешно искать пристанище взгляду по углам комнаты. Но сейчас что-то определённо было не так.
- То есть я не это хотел сказать… то есть вообще-то да, это.
Я крепко сжимала губы в улыбке, но непослушные ямочки на щеках выдавали мои эмоции потрохами, и я была бы немного сердита на них, если бы сейчас вообще была способна на негативные ощущения. И это моё выжидание, как мне казалось, немного обескураживало юношу, и я всё же решила сжалиться, прервав эту тему, не поддающуюся разговору.
- Ничего, я поняла.
Хотя на самом деле я сейчас мало что вообще понимала. Оказываясь в непосредственной близости Теда я чувствовала, как разум покидает меня, махнув на прощание рукой или крылом, что там у него, и мои мысли и действия руководствовались чем-то иным. Возможно, сердцем. А, может, просто левой ногой…
Если быть честной, то мне было безумно интересно, насколько я не кошмар. Но всё же, судя по поведению Теда, я решила, что это точно не должно было быть оскорблением. На этом и успокоилась. Куда больше мне было любопытно поведение Люпина. Он рассекал комнату широкими шагами, и я следила за ним с чуть запоздалой реакций: мой взгляд цеплялся за то место, где мгновение назад стоял Тед. И это место (о, чудо!) было совершенно пустым, но будто наэлектризованным.
И когда его внимательный взгляд остановился на моём лице, я почувствовала лишь волнение и множество возникающих вопросов. Надо же, а говорят, что предчувствие поцелуя куда приятнее самого процесса. Ерунда – нет никакого предчувствия. Я даже не успела подумать о таком развитии событий, как вдруг лицо Теда стремительно приблизилось к моему, и я почувствовала вкус его губ. Захлопнула глаза. Я почувствовала огромное облегчение от того, что этот поцелуй был далеко не первым в моей жизни. Иначе я бы просто села в лужу, поскольку соображать теперь я точно не могла.
В ушах весёлую мелодию играли колокольчики, звенели приглушённо,  мне почему-то представлялось поле с голубыми цветками-чашечками, и как от их бутонов исходила нежная музыка. Это было похоже на эйфорию и обыкновенное чудо одновременно. Я перестала сходить с ума от поцелуев. Я прекратила в каждом видеть что-то сказочное и необыкновенное. Но сейчас это было как-то изумительно: я так долго ждала этого момента и до этой самой секунды не могла поверить в то, что это возможно. Меня целует Тед. Я ему нравлюсь. И. возможно, он даже не считает меня маленькой недозревшей до серьёзных отношений девочкой. Теперь это представлялось резким контрастом с моим предыдущим опытом. Впрочем, об этом не могло быть и речи. Я чувствовала себя просто другим человеком. Я смущалась, робко перебирая пальчиками отутюженный ворот рубашки. Я не была такой бесстрашной как раньше, когда под давлением рук юноши прижималась к нему. И было как-то слишком тепло, а щёки горели пламенем. Во всяком случае в наличии красок можно было не сомневаться.
  Мы стояли вплотную, целуясь, несколько минут, пока прикосновения губ не стали заторможенными, будто усталыми. Я стала осознавать, что привычный ход вещей выскользнул за рамки дозволенности, и надо было что-то делать.
Я открыла глаза и осторожно высвободилась из рук Теда, сделав неуверенный шаг от него. Мне не хотелось отдаляться, это сквозило во всех движениях; ладони немного запоздало слетели с плеч парня, и я очень быстро отвела взгляд, уперев его в стену словно сквозь торжественно молчаливую фигуру юноши. Закусив краешек губы, чтобы взять себя в руки, я старательно придумывала хоть какие-нибудь слова; занервничала и стушевалась.
- Так что ты говорил про святочный бал?..

+1

10

- Ничего, я поняла.
Ничего она не поняла! И дальше не понимала, точно не понимала, почему я теперь такой беспокойный целую её в яркие праздничные какие-ещё-я-забыл-эпитеты губы, и мне было весело и беспокойно с ней, не понимающей, целоваться. Ветер с деревом за окном дошли до таких оваций, что я заметил: домик Элли, домик Виктории поднимается в воздух, чтобы танцевать в нём бешеной ураганной круговертью и потом - когда-нибудь очень нескоро - устроиться не торопясь обратно. Мне так до безумия не хотелось обратно, в праздник, в гостиную, в зал, к наряженным тётенькам пресс-а-порте, вникать, кто что когда сказал, в эту их причёсочную салфеточную нагую бутафорию, что я делал всё, чтобы не отправляться обратно.
Способ был только один.
Сердце у меня, как в рекламе лекарства, работало как часы. То есть торопилось просто ужасно. На пять минут. На пять часов. На пять лет. Я торопился лет на пять, должно быть, не меньше. Но этот день и это лицо и эти мысли - это всё были такие классные вещи, а ещё я явственно ощущал своё превосходство - потому что она так и не поняла. Она, должно быть, ментально обзывает меня теперь придурком - может ещё кем на ту же букву - и вскоре непременно укусит за какую-нибудь из губ, непременно за ту, что побольнее. Я волновался так, что мысленно нижнюю губу назвал почему-то левой, и мне стало совсем уж странно и воздушно, и это был знак, стоп-сигнал неведомой силы, но я его не слушал, не видел и всячески бойкотировал, и был даже не против, чтобы меня укусили. Всё равно будет только лучше. Я назвал это нежным бешенством и сам себе поразился. А Виктория была очень воздушной. Наверное.
Мне так хотелось, чтобы она меня удержала, задержала, выдержала меня и мои странные реплики, и просто держала - вот как теперь, я бы точно рассказал ей всё это в губы, рассказал бы, если бы мог. Перед глазами, закрытыми, как в фильмах, стоял весёлый бесцветный смог, и в смоге можно было купаться. Мне вообще было весело - так, что пульсировали ладони, даже не то что весело, а - хорошо. Это просто - что так хорошо, и хорошо, что просто.
А потом она стала выбираться из хитрого переплетения моих обнаглевших рук, и это было непросто, в первую очередь потому, что я нисколько не помогал. Я даже распланировал по миллисекундам, как возьму и не отпущу, вот просто возьму и не отпущу, и делай что хочешь, и зови бальзаковских праздничных гостей с галеоновым блеском в карманах. Почему я не привёл свои планы в действие? Стало сразу сложнее килограммов примерно на миллион. Килограммы сгрудились предположительно на плечах. Я видел, как она нервничает до заломленных пальцев и быстро ищет мишень для взгляда, а я должен был её поймать и сказать осторожно, что мол не надо, и чтобы она так не волновалась, и что я... ещё что-нибудь в этом роде, хотя я не умею, хотя я почти сказал, как это заведено в природе, как... всё на свете.
- Так что ты говорил про святочный бал?..
Я, что-то, ещё, говорил? Боже, когда я смог. Слова растеряли свой лексический смысл и не желали его приобретать обратно, да и зачем? Слово "бал" вертелось в голове метелью, плясало своими красивыми буквами и меняло их местами, как кольца на пирамидах, и мне показалось, что у меня сейчас в глазах должны быть видны все эти бальные вихри. Вихревое поле вокруг меня распространялось, и я посмотрел на Викторию почти грустно: почему ты не дала мне сказать тебе что-нибудь, почему ты молчаливо запретила мне это. Теперь было поздно и глупо, и детски, и некстати, и не в это время, и не эти летом, и мне было от этого грустно кошмарно.
- Про бал?.. - переспросил я, так и не вспомнив, что такое бал, так и не вспомнив, что было до того, как мы поцеловались. Кажется, я заходил через парадный вход, кажется, я видел пятнистые гвоздики и серебро, и что-то там потом ещё было такое. А, вспомнил, бал - это когда танцуют. Как, например, мой пульс. Нужно учиться независимо улыбаться. Интересно, я когда-нибудь научусь?
- А-а, да, он будет в этом году. Нужно готовиться.
Нужно готовиться как-то жить сегодняшним вечером, а я всё стоял и боялся потерять не только её, Виктуар, но даже воспоминание - как его сохранить, хоть бальзамируй, гос-по-ди.

Отредактировано Ted Lupin (2012-02-20 18:33:13)

+1

11

Знаете, я никогда не жаловалась на проблемы с сердцем или же недостаточное умственное развитие, но сейчас сердце решило установить мировой рекорд скорости, быстрее скорости света, а мозг отказывался правильно функционировать. В голову стали приходить совершенно безумные мысли, а идея, что этот шаг Теда – только от скуки, ничего не значит, что эта история не имеет будущего и не способна развиваться. Как я только могла именно сейчас вспомнить свою первую любовь с довольно-таки печальным опытом, когда не то, что поцелуи – слова не играют никакой роли, никакой значимости. Абсолютно алогичная цепочка мыслей привела к тому, что я осмелилась самым бессовестным образом приравнять Теда к бесчестному шарлатану.  Осознать свою ошибку, вину я смогла очень быстро, откинув мысли насчёт схожести и подравнивания всех мужчин под одну гребёнку. Однако я ни на секунду не переставала сомневаться в том, что все события – странный розыгрыш, ошибка скуки, может, своеобразный эксперимент надо мной.
  Мысли не всегда согласовываются с чувствами. Может, это и к лучшему. Я силой мысли пыталась не отдаляться от Теда, но тело противоречило моим желаниям, нарочно отдаляясь в противоположный конец комнаты. Самыми верными желаниям были руки; пальчики на мгновение ухватились за ткань рубашки, но всё же слетели. И всего за несколько секунд я оказалась в другом конце комнаты около окна, опираясь ладонями на подоконник. Я отворачивалась к стеклу, словно для того, чтобы посмотреть во двор, но на самом деле пыталась избежать взгляда на лицо юноши.
- Про бал?.. А-а, да, он будет в этом году. Нужно готовиться.
Я старательно закивала, уже не в силах выдавить на лицо радостную или хотя бы приветливую улыбку, уголки губ неизменно сползали вниз, а глаза предательски пощипывало. Я кивала очень усердно, с излишним энтузиазмом, словно святочный бал – это единственное, что могло меня волновать сейчас. Да чёрт с ним, святочным балом. Я пойду на него с Тревором с шестого курса, на мне будет белое платье в пол, и танцевать мы будем все медленные танцы вместе. И это не светлое будущее.
- Да, нужно готовиться. Мама уже придумала платье и отправила эскиз тётушке Габриель.
Я с трудом соображала, что можно ещё сказать. Все слова были неуклюжими, неуместными. И, отчаянно ухватившись за тему о бале, я, видимо, выбрала не лучшее направление для размышлений вслух и разных вопросов. Однако пульс выравнивался, адреналин прекращал бушевать. Приходя в чувство, я вновь обрела способность говорить много и живо, пусть и довольно-таки бестолково.
- Ты уже пригласил девушку? Я уверена, любая студентка будет рада пойти с тобой на этот вечер. Хотя, мне кажется, я уже знаю, кого ты вздумал звать. Деби Майер ведь, да? Помнится, вы были вместе на торжестве в честь победы нашей сборной.
Беззаботность неестественно просквозила всё сказанное. Я помнила эту высокую смуглую девушку. Как она ослепительно улыбалась, смеясь, хватая под руку Теда, наматывая ему нашею красно-жёлтый шарф факультета, не без гордости принимая поздравления с победой. Кажется, она лучший вратарь, которого я только видела.
  Я изо всех сил впивалась пальцами в подоконник, стараясь не выдать волнения. Впрочем, что и говорить,  я постепенно рушила оборонную карточную крепость, с потрохами сдавая себя. Да, я наблюдаю за личной жизнью Теда. Да, я ревную к красавице-Деби. Оставалось только надеяться, что Люпин достаточно поверхностен, чтобы не догадаться о причинах точности моих  наблюдений. Стоп. О чём вообще речь? Я только что отвечала на его поцелуи. Разве могут быть сомнения в моём небезразличии?
Откуда-то снизу донёсся голос Флер: она звала гостей к столу. Я не подала виду, что услышала, продолжая скованно стоять возле окна.

+1

12

Раз, и с моей безупречно красивой, светлой, до жути не идущей мне рубашки срываются её целительные руки; два - и она отступает, ступает, ступает, ступает прочь от меня, как будто от меня можно так просто ступать прочь, я сержусь на себя, безумно сержусь, что не делаю ничего и продолжаю ничего не делать, три - и она уже не смотрит на меня, даже больше, уже не смотрит сквозь меня, я мотаю головой, чтобы не слышать "четыре - и она...", я пролетел по всем трём позициям и мне страшно. Страшно от того, что это могло мне показаться или это может взять и не повториться, вот закончиться в этот красивый момент на счёт "пять" или "шесть", я стоял немного потерянный и думал, как так могло получиться, как я мог ей надоесть, по крайней мере так скоро, и вообще у меня совершенно некстати было лёгкое состояние, при котором нужно вызывать скорую. Ну, посмотри на меня, посмотри на меня с другой стороны, с какого-нибудь другого что ли аспекта, ну просмотри, мне хорошо с тобой, точнее, мне было хорошо с тобой, а теперь мне с тобой странно и непонятно, давай, ну смотри, вот например пресловутая рубашка помята, и вид у меня помятый, почему я не могу нравиться тебе помятым, с улыбкой тёплой такой, что наступают тропики, глазастый и молчаливый.
- Да, нужно готовиться. Мама уже придумала платье и отправила эскиз тётушке Габриель.
- Она его будет шить? - спросил у неё я, лишь бы спросить что-нибудь. Внизу кто-то что-то играл на клавишных или даже на струнных, все эти миллиарды гостей на стульях и тумбах, я улыбнулся виновато, мне казалось, что взгляд Виктуар латунный, каменный, тяжеленный, как моё чёртово сердце.
- Ты уже пригласил девушку? Я уверена, любая студентка будет рада пойти с тобой на этот вечер. Хотя, мне кажется, я уже знаю, кого ты вздумал звать. Деби Майер ведь, да? Помнится, вы были вместе на торжестве в честь победы нашей сборной.
Меня настораживало слово "вздумал", я ничего не вздумывал, а нет, я вздумал сегодня тебя поцеловать так беспокойно, по-настоящему так и мне не по себе до сих пор, и не по тебе до сих пор, потому что когда мы целовались на одной из диагоналей твоей светлейшей комнаты - это было по-настоящему, а эта беседа в ритме нон-стоп и страшное странное слово "вздумал" и Деби Майер - это всё бутафорское, всё не родное. И мне хотелось подойти, что ли, её успокоить, стиснуть, как это делают люди в аэропортах, в залах ожидания почему-то, как правило, и для того, чтобы всё было по-настоящему, ещё её целовать - это было бы правильно, клянусь, правильно. Но я стоял истуканом и болезненно вспоминал Деби Майер, как недавний исторический параграф. Я усмехался тому, что она её почему-то вспомнила, тут же и без раздумий, а я вспоминаю, как параграф, и делаю вид, что умный, что взрослый, что так и надо.
- Э-э, нет, я как-то не думал об этом, - как она заметила наверняка, я сегодня вообще не любитель думать. Кто-то кричал снизу, и я думал шаловливо крикнуть, ответить, передать им внизу голосовую хриплую эстафету, но теперь я не мог, теперь я почему-то уже не мог. И снова и снова искал нервными руками карманы.
- Мне кажется, нас зовут, - я так и сказал: "нас", и уютно пошевелил плечами, - Пойдём?
Если бы она сказала "нет", она была бы прекраснее всех на свете, хотя она и так... была, и, разумеется, сказала "да", потому что что ещё она могла сказать? Гости там шебуршали, как мыши, и светились высокими маяками, и мы были как-то не к месту и сами, сами по себе, определённо. На шее блестело прекрасное V, в глазах блестело прекрасное нечто.

+1


Вы здесь » HONEYDUKES » маховик времени » I wanna leave and I wanna stay; 07'07'2015