HONEYDUKES

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HONEYDUKES » маховик времени » не нужен шанс на выживание; 14/07/2014


не нужен шанс на выживание; 14/07/2014

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

нам не нужен шанс на выживание,
если от любви умирают

I. место: дом Клерфэ
II. участники:  Victoire Weasley, Clerfait Benoit
III. краткое описание:
быть жутко несерьёзными, счастливыми и глупыми вполне, но видеть всё намного ярче, ощущать всё в сотни раз сильней. кто бы мог подумать, что мы так закрутим. всё, что ни делается - всё к лучшему. и мне кажется: нам помогают сверху.
очередное летнее утро в доме Клерфе; первая любовь, драконы и прочие неприятности

Отредактировано Victoire Weasley (2012-02-12 22:49:33)

0

2

Мы лежали и курили океану в стальные глаза.
И даже думать не хотелось, было просто так хорошо.

Свобода – не всегда хорошо. Свобода – одиночество в коей-то степени. Наверное, в нулевой: потому что один, сам за себя, сам за всех. Свобода – когда никто не хватает тебя за запястья, рыча в ухо безумные угрозы до срыва и без того хриплого голоса, когда не приходится в изнеможении оседать на постель, наплевав на все грандиозные планы, на все самые дикие идеи, страх на грани абсурда, повиновение по маниакальности. Свобода – это любые крайности. Безрассудство. Я не чувствовала себя таковой. У меня было всё: грозные взгляды, «нельзя», «не смей», «только попробуй» и тёпло в душе – не всё равно.  Мне не всё равно. Это аксиома, как непреложный обет. Связана по рукам и ногам первой нежностью, тревожной. Вбила в голову – любовь, и иначе быть не может.
Выходя из душа, первым делом припасть ухом к двери, словно пытаясь подслушать мысли. Но они такие тихие, личные – как всегда не слыхать. Не слышно и постороннего шума: видимо, он до сих пор там, где и оставался лежать. Успокоенная, задушевно счастливая без веских на то причин я натягиваю футболку на мокрое тело. Она больше размеров на десять, скрывает узкие бёдра и талию, ещё не окончательно выточенную, девичью. На ткани выступают влажные пятна, она неприятно липнет к коже, я морщусь и торопливо сушу пушистым полотенцем волосы, до тех пор, пока прохладные капли перестали стекать по спине. И, наконец, в томительном предвкушении выскакиваю из ванной, шлёпая босыми ступнями по полу. И вот я уже в гостиной, блаженно растягиваюсь рядом с тобой на персидском ковре. Ну, посмотри же на меня, я здесь, я уже скучаю по тебе. Ты мне так нужен, ты же знаешь. Я так люблю тебя – ты видишь. В честь тебя я назову самую яркую звезду, мой блеск в глазах – в честь тебя.
- Что ты читаешь? – я переворачиваюсь на бок, кладя щеку на сильное мужское плечо и заглядывая на страницы старой книги с потрёпанными страницами. У тебя горячая кожа, от рубашки ты отказался дома. У тебя колючая щека, и я смело тянусь к ней губами и морщу нос от смеха, мне нравится эта утренняя щетина и вечный румянец на скулах, и загадочная улыбка – будто у тебя в рукавах одни козыри. Хотя, так и есть. Ты вечный победитель, для тебя нет времени.
- Ты много книг прочитал? Мне кажется, ты знаешь всё. Если я спрошу, сколько звёзд на небе, ты ведь ответишь, да? Я хочу знать столько же, сколько и ты. Ты для меня самый лучший на свете.
Знаешь, до тебя моя жизнь была как будто вывернута наизнанку, швами наружу, как наружу всю душу, очень так наивно, искренне и по-детски. Небрежно смётанные мысли, нити самообманов, ярлычок юности. А ты – ты вправляешь мне душу, как вылетевший сустав, случайный вывих. Порой больно, но очень точно, мастерски. Будто до меня – тысячи травм, многолетний опыт воспитания легкомысленных дам и, может, определённое количество жизненных драм. С тобой нельзя быть ни в чём уверенной, ты по карманам прячешь тайны, не договариваешь многое. Человек без прошлого, ставший моей религией.
Я нежусь в твоих объятиях, плотно смыкая веки, пытаюсь поцеловать в губы, но дотягиваюсь лишь до уголка. Немного злюсь, если это вообще сейчас возможно. Я счастлива до безобразия. До исступления. Если открыть глаза, то увидишь рай. Я открываю – вижу тебя, взъерошенного. И снова улыбаюсь, играю во взрослую, мурлычу на ухо какие-то нежности. Не разобрать – тебе оно нравится, или ты просто терпишь. Но я склонна верить, что у нас обоюдное соглашение. Идеальные отношения. Любовь до гроба и беспамятства, разве что ты более сдержан. Не чувствую прохлады губ. У меня на всё свой взгляд. Чеканные стереотипы. Я читала в детстве «Анжелику» и «Унесённых ветром», а теперь и сама чувствовала себя героиней неповторимого романа. У меня свой Рэтт Батлер. Не он – лучше. У меня Клерфэ. Гордо.
- Я так люблю тебя, ты мой первый.
У меня чуть картавый акцент. Море нежности. Первой, бережной, прилежной. И пальцы к кипящей груди. Я заразилась от него бесстрашием. От звонкого смеха, коротких телодвижений ткань обнажила полоску белья и кусочек талии с родинкой. Мне тепло под его взглядами, мне солнечно. Я читаю его стихи наизусть, обнимаю до удушья. Никто никогда его не заменит – я верю. Верю.

+3

3

моя фантазия бьет рекорды гинесса и в нервные сплетения
и я могу с тобою быть до одурения
ни прикоснувшись и не ощутив
я словно в объектив смотрю
сирень досрочно распустив
/deep in violet/
ты фиолетовый так любишь

ты сигаретами себя погубишь
и стихами, мон ами

трехдневную щетину обожая
страдаешь аллергией на щетину
ты обожаешь поцелуи в спину

Это аравийский ковёр, он чуть ли не из самой саванны, или из Мекки - миндаль тогда очень белёсо цвёл, и я уезжал, я тогда как-то очень чувствовал себя человеком, даже ковёр пронёс на плечах - огромный пудовый рулет из ковра, горячими подошвами по палёной аравийской земле, и ковровый ролл натёр левое плечо - левому плечу всегда тяжелее. Аравийский ковёр сделали молодые мусульманки своими руками с восточным узором хной, и он примет тебя так же, как и меня. Ты, твои рёбра-балки, кто-то про нас уже сочинил памфлеты, спел песни, а нам теперь - ковёр, утро, друг друга. Утро всегда лучше, чем вечер, когда начинается всё это одиночество, бордовое бордо в бокале или без бокала, глушить вино, приглушать свет.
Ты только что вернулась, ты так не похожа на всех других со своими овсяными волосами, от них, других, постоянно пахнет замороженным зелёным виноградом и плакун-травой и любимой женщиной/мужчиной какого-нибудь парфюмера, а у тебя волосы... пшеничные... и ты так пропитана моим домом, моим углекислым дыханием, от тебя пахнет мной; это, наверное, твоя такая любовь - чтобы от тебя пахло мной. Ты только что вернулась и по возвращению говоришь со мной, я слушаю - нет, не тебя саму, твой голос, я хотел бы иметь цветной слух, ты знаешь, каким палевым был бы твой голос, ты даже не представляешь, это был бы мазок шамуа, латунный штрих и ради него, ради этого цвета купили бы всё картину - купили бы люди с похотливыми руками, неожиданно оказавшиеся коллекционерами редких авангардистов. Их похотливые руки в перчатках зимней чулочной вязки, я бы не отдал им твой голос, им - тебя.
- Что ты читаешь?
Я смеюсь широкими утренними глазами: твои мысли. Лениво киваю на брошенного, разогнутого, расхристанного по аравийскому ковру Драйзера в тугом прошитом красными нитками переплёте, мои руки наверно зашивали такими же нитками, мои изуродованные предплечья с оттисками давно прошедшей боли. Так что там... Драйзер. Переплёт был тугим и прошитым, и Керри во второй главе мечтала о своей новой жизни, она точно мечтала о Монте-Карло с пряным заморским солнцем, императивом в своём воображении она заявляла о Монте-Карло, эта дурочка сестра Керри. Или в третьей она мечтала, дурнушка Керри. О чём ей ещё мечтать? Я заговорил: с собой или с Керри, про старую Америку, делая вид, что говорю с тобой: - У них в Неваде царствуют глупцы со сводом правил, которых мало кто придерживается. Ты тянешься ко мне и целуешь меня, и тебе конечно же больно от моей чёртовой вечной щетины, и я боюсь, что тебе будет ещё больнее от чёртового меня, хотя я вру, ничего я не боюсь. - Вот к примеру, есть у них закон, запрещающий ставить любые скамейки посреди магистралей. Ещё... там приговаривают к смертной казни. Луч солнца перестраивается с меня на тебя, он пронзает тебя насквозь через твою грудную клетку, через все твои молодые нервы, все твои мембраны, а ты запойно смотришь на меня и даже не замечаешь, что уже давно тебя насквозь убили солнцем; ты будешь жить, будешь, оно проходит сквозь тебя, ты прозрачная, как воздух между нами, даже ещё прозрачнее. В моём воздухе - книжная пыль, временная пыль. - Но самый нелепый закон, - нелепый от того, что его нарушителей все больше и больше – это закон, запрещающий лежать на обочине у дороги. Эти... люди всё продолжают валяться на дорогах. Эти люди - они как я. Если бы ты видела меня, не лицом к лицу, не в зеркале, не на фотографии, а так, как меня видят другие - ты бы тут же умерла на месте от того, какой я. Ты бы перестала держать мою старую книгу за триптих. Я бы не хотел, чтобы ты переставала.
- Ты много книг прочитал? Мне кажется, ты знаешь всё. Если я спрошу, сколько звёзд на небе, ты ведь ответишь, да? Я хочу знать столько же, сколько и ты. Ты для меня самый лучший на свете.
Я протягиваю тебе прошитые руки, это спазмалитик для тебя, я знаю, если я отпущу тебя, ты останешься, как котёнок без рыжих усов, ты останешься даже не то что одна, даже не на половину. Под футболкой, под моим взглядом - твоя проглянувшая кожа на грани альбинизма, кожа древесное молоко; я люблю родинки: твои и вообще. Родинки на теле - это значит, здесь был Бог. Был. Теперь я. Ты целуешь меня, и я смотрю на тебя добродушной коброй, не моргая, ты наверняка думаешь: отчего он всё время таращится своими усталыми стальными глазами. Отчего он всё время таращится?! Я обнимаю тебя правой рукой, той, что недавно лениво перелистывал страницы Теодора Драйзера, той, от которой пахнет чернильной краской и свежим мелким шрифтом.
- Я так люблю тебя, ты мой первый.
Какой должна была быть твоя короткометражная жизнь, чтобы в пятнадцать влюбиться в беспамятстве в шарлатана шального и с ним валяться под холодным британским солнцем в девять ноль семь, чтобы целовать его впалые усталые щёки, чтобы придумывать его реплики за него. Что я там говорю у тебя в голове? Кто я у тебя в голове? Я даже боюсь заглянуть. Я не буду заглядывать. Я буду смотреть на тебя сегодня, а поскольку я шарлатан, я сто раз подряд выиграю у тебя в гляделки. Выиграю и успокоюсь.
- Ты спрашивала, сколько в мире звёзд? Сто секстиллионов.
Я расчёсываю твои мокрые волосы пятью пальцами в мелких царапинах, своими жилистыми руками, дороги по волосам складываются в лабиринт, я смеюсь, потому что я знаю, что я твой лабиринт, что ты ничего во мне не понимаешь, и знаешь что, это один из лучших фактов насчёт тебя. Мне в шею впивается мелкий драконий клык на коричневом старом шнуре, в запястье - твои древесно-молочные пальцы. Я расчёсываю твои волосы: это моё спасибо за то, что ты так не похожа на тех разменявших двадцать куряг-некуряг на дорогах, в том числе и моей, что бродят там постоянно где-то под лысым солнцем.

Отредактировано Clerfait Benoit (2012-02-13 19:39:54)

+3

4

любить друг друга изо всех сил
это значит ежедневно немного таять

  Он знает, наверное, всё на свете. Все истории в мире – его, он как сказочник, как творец, в чьей власти миллионы, миллиарды душ, кому подчиняются судьба и случаи. Я слушаю его слова, как преданная дворняжка, как доверчивая католичка смотрит в лицо священнику с необъяснимой надеждой. У него в глазах – северный ледовитый, океан недосказанностей, тихий шторм. Я теряюсь от его внезапной нежности, пропадаю в руках. Искалеченных. От всех этих шрамов они кажутся ещё более родными, надёжными. Я с головой потонула в этой восхитительно неправильной жизни. Заблудилась в нашем бескрайнем небе: оно никогда не растает, не выльется слезами по бледным щекам.
- Я хочу побывать в Неваде. С тобой, - требовательно впиваюсь острыми пальчиками в широкие запястья, настойчиво, до боли, до красноватых следов. Ты смотришь на меня так пристально, нежно, как усталый бог. Ты смотришь не на меня, в меня, заглядываешь в сердце, как на поверхность шумной реки, испещрённой бликами, блесками, отражениями. Я приоткрываю в улыбке влажные от поцелуев губы. Меня окутывает солнце, но ты нежней в сотни крат; ласка лучей с усилением мощной лупы. Ну, ты погляди, пламенный, как я сгораю от тебя, как я сгораю в твоих объятиях.
- Мы с тобой увидим весь мир? Обещай. 
  Обещай мне рассвет на ладони, укради для меня утро. Милый вор. Сделай меня своей узницей, лиши права на одиночество: я готова к любому пророчеству, если оно слетит с твоих уст, я готова растаять, стать птицей, сорваться с обрыва вниз. Лишь твой взгляд. Твоё слово. Моя судьба плещется в твоих руках, как Ниагара. Чувствуешь, как колотится сердце в груди? Каждый удар – буква твоего имени. Каждый вздох – отголосок твоего дыхания. Я буду твоим отражением. Научи меня любить, прошу.
- Ты спрашивала, сколько в мире звёзд? Сто секстиллионов.
Наша привычная форма общения. Мои признания, его извещения о чём-нибудь важном. Например, о погоде в Канаде, о самых сильных на свете зельях, о морских котиках… Почему о котиках?
Эта неповторимая непосредственность, ускользающие из внимания темы. Я клянусь ему в вечных чувствах, он считает звёзды по причине меня. Как можно быть таким… призрачным? Недосягаемым. Ты – уставшая галактика, я – только её маленькая крупица. Где-то на грани. Ты мой самый неслучайный.
- Я бы хотела, чтобы у звезды было моё имя, - шепчу в самое ухо, как сокровенную тайну. Открой мне звезду, родной. Я знаю, ты можешь, тебе всё под силу. А знаешь, почему я не назвала твоё имя? Потому что моя вселенная имени тебя. Что тебе звёзды? Сущий пустяк. Посмотри мне в глаза, они сверкают счастьем - вот звёзды. Самые настоящие, самые живые, самые искренние. И всё благодаря тебе. Ты стал самым неслучайным на свете.
Ты расчёсываешь мои волосы пальцами, и я сладковато щурюсь. Твои прикосновения важнее прочих, и уж куда важнее слов. Ты так мало говоришь по делу. А я всё стараюсь быть ближе к тебе, всем телом.
- Ты будешь моим первым?
Мне кажется, он сейчас рассмеётся; всё само собой разумеется. Он первый без предисловий. Всегда. У меня на глазах строится иллюзия нашего счастья, и я какая-то отчаянная, поднимаюсь рывком, отталкиваясь от пола. Смелая до безрассудства, как жокей седлаю его; и, упираясь руками в плечи, смакую губы. От моих рук-спичек, должно быть, больно; а острые колени упираются в пол – ковру, наверное, больно тоже. И у меня так сильно колотится сердце, как у несчастного кролика; так юно пылают щёки.
Девочка, тебе не страшно отдаваться целиком в эти реки-руки? Девочка, тебе не страшно головой в омут? Он захлёстывает бурными волнами, режет ветрами, венами, красками. Рядом с ним живётся так бешено, чувственно.  И я такая неопытная, очаровательно несуразная. Просто майский праздник.
- Прямо сейчас.

+2

5

жар во мне
восточной крови,
с перцем, с солью
злого моря.
я кормлю тебя любовью.
я - с тобою - спорю.

руки, рот, взахлеб
тобою
надышаться невозможно.
мне бы вот
тебя такою
внутривенно и подкожно.

голой девочкой влюбленной
одурманенной цветами...
слышишь, только на зеленый!
не забудь заехать к маме!

Моя милая девочка, когда мы вот так беспечно валяемся на ковре, мне всегда кажется, что мы гораздо ниже ватерлинии и над нами некрасиво синее снаружи и безумно красивое со своей подводной изнанки море. Я очень люблю море. В море жемчуг, русалочий бисер и города, кто-то сбрасывает в море мальчиков иудейских, кто-то топит их в море, а ты, знаешь, твой голос на такой глубине - это бурлящая кровь, вереск, горный хрусталь. Я бы теперь закрыл глаза и поверил в это, будь я чуть-чуть поглупее. Скучно быть таким умным, как я.
- Мы с тобой увидим весь мир? Обещай.
Я киваю и тону и думаю: вряд ли, глупенькая сестричка Керри проучила бы меня за такую немую ложь, но мне хорошо и я не думаю об этом, мне хорошо и мне не хватает разве что ещё только шали из золота и чешуи драконьей, про которую все думают, что она из рептильной кожи - чтобы одевать её на тебя. Когда моё тело выходит из дома, когда моё тело торопливо запахивается в пальто и идёт по какой-нибудь миллионной улице, я теряю все эти ощущения. Я теряю всё это, то, что есть теперь, и именно поэтому мы теперь по моей скоропостижной инициативе целуемся - так, что можно на две-три секунды забавно поверить, что мы очень любим друг друга; так, как будто только что пили крепко заваренный девяностоградусный чай, какой обычно пьют в декабре на железнодорожных станциях, сидя на чемоданах и целуясь с кем-нибудь для тепла. Мы с тобой утром целуемся так, как целуются под Проксима-Центаврой самые разборчивые в звёздах люди. На две-три секунды я верю в этот наш поцелуй. Интересно быть таким глупым, как я.
- Я бы хотела, чтобы у звезды было моё имя.
Я не понимаю, зачем отдавать звезде твоё имя, вдруг его потом доведётся и отнимать обратно... Солнечный свет теперь уже зашкаливает на киловатты, мне и тебе с ним в этой огромной комнате слишком ярко, ты рассказываешь мне всё своё, свои мысли, эти подарки - у меня каждый день день рождения. Ты такая смелая и я знаю на кого ты похожа, ты немного похожа на Жанну Д'Арк. Ты спрашивала, увидим ли мы весь мир, так вот что, я его уже видел однажды и знаешь что, я не видел на свете ничего хуже. Хорошо - это теперь, ты просто не понимаешь этого, потому что ты пожалуй слишком маленькая. В нынешнее воскресенье можно было бы написать богу петицию о тебе, попросить тебя насовсем, но я не очень верю в бога и, честно говоря, ещё меньше верю в петиции.
- Ты будешь моим первым?
Я космически усмехаюсь истерзанными губами, твоё тело ещё легче, чем просто быть с тобой. Я приятно космически усмехаюсь: вон что придумала. Ты обнимаешь меня как любимого и не видишь во мне никаких демонов, которых поимённо знаю я сам, мы оба понимаем прекрасно, что я был ещё до, ещё вообще до всего, и тогда пожалуй я нулевой. Как твои губы скользят по моей видевшей солнце всех материков коже. Как ты влюбилась в меня, спокойного и морского как коралловый риф. Я риф.
- Прямо сейчас.
Нет, и если я пущусь теперь объяснять это тебе, ты пожалуй заснёшь прямо здесь на квадратных сантиметрах моей груди, но ты знаешь, со сколькими женщинами у нас была эта как бы любовь и.
Нет, нет. Ты знаешь, моя милая девочка, моя хорошая девочка Виктория, нет ничего вкуснее яблок из рая, нет ничего вкуснее портовых шлюх. Ты знаешь, моя хорошая, эти сицилийские шлюхи, все эти неволшебные горизонтальные девушки с грудными фортификациями и шоколадными коленями, они всё время ждут парусный флот и вздымают "Весёлый Роджер", а может быть шьют из него облегающие вещицы, тряпочки. Они своими роскошными метровыми волосами в лучшем случае подметают пол или чужие выставленные колени, и у них снизу вверх чёртовы огроменные карие глаза, и нет ничего более пошлого, чем эти глаза. По прибытию я могу разориться на тощий букетик для таких же тощих девочек, и тогда они обвешиваются иноземным стеклярусом и начинают говорить, что что-то понимают в тантрическом сексе. Своими роскошными метровыми волосами они подметают пляжный песок, и он скрипит на жемчужных зубах; они никогда не пьянеют и кстати им не обязательно пьянеть, они отличные дуры и без этого, с ними всегда убиваешь время и от того, что ты убийца, им хочется тебя ещё больше. Небо кровит дождём, потому что в Сицилии всегда очень кровавые багряные закаты, такие же красные, как ненавистные сицилийские апельсины с запахом таким пьяным, что на закате наступает похмельный сон. Эти неволшебные девушки, они мечтают, чтобы из их домашнего крана, из горячего смесителя у них лилось исключительно кристальное шампанское, они все со своими восторгами как будто сошли с театральных подмостков и они очень-очень любят талантливых ублюдков. Я талантливый ублюдок и я жутко уставал от них и от их температурных рук.
Ты не имеешь ничего общего со всеми ними, ни с ними, ни с другими, со всеми ними.
Я придумал тебя себе и только попробуй что-нибудь мне испортить.
- Зачем?
Конечно, тебе хочется быть взрослой и чтобы быть, ты целуешь меня под french на фоне красных морских цветов у меня в голове, чтобы позволить тебе это я пытаюсь сильнее прижать себя к тебе - сильнее, чем к ковру, хотя это невозможно по каким-то там устаревшим законам механики. Ты не имеешь ничего общего с теми кошачьими женщинами с их новогодними скидками и я так за это тебя люблю. И я наблюдаю, как твой позвоночник сутуло выгибается дугой, полурадугой для меня.
- Тебе пятнадцать, Виктория, девочка. Если ты не волнуешься за себя - это буду делать я.

Отредактировано Clerfait Benoit (2012-02-18 18:49:07)

+2

6

кто бы мог подумать, что мы так закрутим.
всё, что ни делается - всё к лучшему.
и мне кажется: нам помогают сверху.

Он кивает на все мои просьбы тут же, не раздумывая, медленно и размеренно лениво. У меня нет никаких сомнений в его искренности. Вот же она, на ладони. Я держу в руках его раскрытую ладонь, передо мной прерывистая линия жизни и практически никакая – сердца. Я не разбираюсь в гаданиях, это к лучшему. Я смотрю на ладонь, как в книгу, и вы, вероятно, догадываетесь, что я вижу. Да, верно. Хотя, помимо этого, передо мной так и светится своей кристальной прозрачностью надежда. Я вижу картинки нашего будущего, оно ведь в твоих руках. Почему-то ты всегда напоминал мне древних шаманов, ну или хотя бы искушённого хироманта; тебе подчиняются звёзды - ты не подчиняешься никому.
В твоих руках я стала пленной, вся вселенная у моих ног расстелилась шелковой лужицей. Остаётся по-детски показывать на планеты, туманности пальцем, восхищаться и медленно таять, становясь частью, продолжением бесконечности. И всё кажется таким нереальным, космическим. Ещё бы, каждый сантиметр пропитан тобой, и я не знаю, как можно быть ещё роднее, ближе. Ты самый родной. С терпкими губами. Хриплым голосом. Отчего-то кажется, будто ты лучше всех считаешь поэмы. И эта надорванность – от вечности семь сантиметров. Фееричность. Моя любовь на грани эйфории; от тебя я летаю; с тобой дышу. И кислорода слишком много, от него голова кружится.  Ещё капля – и нас окатит цунами, чувственным шквалом. Мы – море. Природный катаклизм. Для нас всё слишком пресно. У нас есть мы. И поцелуи со вкусом зубной пасты.
- Зачем?
  Теснее, жестче. Не закрывая глаз, я изучаю твою кожу. Мне кажется, запахло красными апельсинами, мне кажется, я знаю, о чём ты думаешь: о том отрезке рая на Земле, куда мы попадём с тобой когда-нибудь. Это когда-нибудь мерещится мне таким далёким. И мне становится жарко, я решила, что это будет негласным медовым месяцем. Как жаль, что я не люблю апельсины, душащие своим пьяным запахом. Наверное, это подсознание, что-то высшее. Эта нелюбовь не напрасна, видимо. Я и не знала, что в твоей вселенной так много места и она не ограничена нами. Часовой маятник - сломанный механизм. Время иллюзий никогда не прервётся, выгорит на солнце неровными пятнами. Тем и закончится.  Знаешь, с тобой я сама не своя. Ведь когда перед тобой тот, кого ты любишь, все остальное становится неважным. Тебя никто никогда не заменит.
- Тебе пятнадцать, Виктория, девочка. Если ты не волнуешься за себя – это буду делать я.
Мне как-то особенно обидно в первое мгновение. Потом – тепло, нежно от ласковых чувств. Я выгляжу, как слегка помешанная со своими пылающими бутонами алых роз на щеках, с горящими от любви губами. Наверное, это я украла всё тепло британского солнца. Я. Я твоё солнце с букетом фиалок. Ты - мой ангел. Через сотни "нельзя". Отчего-то ты не понравился моей маме. Ты стал в её глазах моей первой ошибкой. И как доказать ей, что за нас грозами болеет небо?
- Но почему? – я удивлена, приподнявшись на локтях. С колким волнением ищу ответы на твоём лице. И всё непонятно. Недосягаемо. Я же маленькая женщина. Что не так?
- Мне совсем не страшно, я верю тебе. Ты ведь никогда не сделаешь мне больно.
Я целую твои губы особо бережно, будто это наш последний час, будто этот поцелуй – последний и навсегда. Я как-то особенно упорно движусь к своей цели, и всё ещё думается, будто она достижима, если ты не «за».  Впрочем, это неважно. Всё неважно, у меня только одна мечта с твоим именем. Сбывшаяся. Изумительно настоящая. Я обещаю себе на «три» выпустить твои губы, клянусь сердечно. Считаю. Раз. Два. Четыре-пять.

Отредактировано Victoire Weasley (2012-02-20 16:35:54)

+1

7

Она пахла медом и молоком,
Она ходила неверной поступью.
Хотелось выпить ее глотком,
Чтоб добровольно после сдаваться в постное.
В ее жилах бежал виноградный сок,
А в моих - продирала дорогу соль.
Мы были различны, как йог и йод,
Я был заставлен любить ее.

Да, ты, конечно, ты будешь в моих повелительных руках и будешь искать - и находить, находить! - сладкие гарантии в моём довольном лице фигуранта, конечно, ты во мне будешь видеть этот адский рай и бешеных волков на дороге скрипачей и музыкальный транс, я по-звериному щурусь на солнце и являю собой прекрасного праведника, который сегодня и всегда будет со своей девочкой, со своей сказкой-девочкой с глазами чистыми высшей пробы, и будет бесконечно целовать её, как будто её невозможно распробовать. Я не знаю, как можно было так полюбить меня фатально: так любят, как правило, только себя и мёртвых, их точно начинают любить совершенно свято.
Я переворачиваю тебя и склоняюсь над тобой, потому что ты, чёрт возьми, такая лёгкая, потому что это, чёрт возьми, так легко, и я слушаю твои влюблённые детские лёгкие, они дышат для меня в самом моём любимом ритме, хотя что там, все твои ритмы для меня самые любимые, я чуть не падаю на тебя, отвесно, красивый, рослый, и тебе не вырваться - моя девочка, ты же хотела по-взрослому - ты и не хочешь никуда вырываться, ты хочешь врываться, ворваться в мою жизнь и знаешь что, в этой моей жизни сформировалось уже такоё тёпленькое место для тебя, что было бы глупо его теперь перекраивать. Ты хотела по-взрослому, милая, и теперь мои плечи спаяны, видишь, почти что спаяны с твоими, а мы оба споены чем-то коньячным и наваристым с самого утра, я отрывочно точечно целую твою трогательную белую шею-стебель, чтобы она горела в этих местах, как твои щёки, как в твоих мечтах - ты же хотела по-взрослому?.. Смотри, как с твоей кожи как будто бы стирается эмаль, смотри, как мы сейчас спустим с твоих восхитительных плеч громоздкую футболку, а через две ноль две спустим с небес на землю меня, окольцованного твоей забавной любовью, коронованного твоей забавной любовью; видишь, ты уже чувствуешь это, как будто по площади твоей залюбленной мною кожи протекают полноводные реки шипучей шипящей щекочущей минеральной воды, как будто её касаются аспидным оперением или августовским пшеничным колосом, ты не отчаешься? Не испугаешься? Я смеюсь - не помню, явно или не явно - и несильно кусаю участок кожи твоей с карандашный грифель и представляю как оторвусь от тебя, как стану теребить волосы или кольцо, и глядеть тебе в шею, ключицу, горло, ворот нашей футболки - но не в лицо.
- Но почему?
Потому что мы же всё равно сделаем так, как хочу я, - Я очень люблю тебя, Виктория - ты поймёшь, - я хочу, чтобы ты писала мне на разных языках напополам, потом когда-нибудь, о том, как ты хотела меня в это летнее марево, а пока что я держу тебя, смотрю на тебя, ты сегодня полностью мне подаренная.
- Мне совсем не страшно, я верю тебе. Ты ведь никогда не сделаешь мне больно.
Что, какой секс, Виктория, какой секс - Лель, верба, начало мая, топлёное молоко в стакане..
Я не сделаю тебе больно, я, который читал сонеты сицилийским проституткам с их отбеленными лаймовым соком и термальными водами ногтями, читал навзрыд, не о любви конечно, но они-то всё равно не понимали ничего, и опускали свои кулурально-тёмные ресницы и топтали босыми ногами тростниковые коврики перед своими публичными хибарами на берегу, я, который читал наизусть чужие стихи и терпел их, как кот терпит сладкие ягодные поцелуи девчонки, которая его кормит, я, который напропалую спал с этими вскормленными белоснежным солнцем шлюхами, которые всегда носят громоздкие бусы и никогда - кольца? Я, который спал с ними и запивал ночь тропическим ликёром из бутылки оранжевого стекла?
Я не сделаю тебе больно, я, критик от бога, которого красиво убивали в ночных вампирских декорациях, музыкальными руками в старых перчатках, являющих собой реликт - не чтобы на моей мёртвой шее не остались отпечатки пальцев, а чтобы на пальцах не осталось отвратительных отпечатков моей мёртвой шеи? Я, носящий свои шрамы как реликвию, я, на крик которого не пришёл никто, пришли только законсервированные воспоминания и какие-то что ли судороги, я точно помню, как танцевали в воздухе пальцы моих рук; я, который просыпался на том свете и монистически что-то думал, думал..?
Я не сделаю тебе больно, я, который под белым парусом являлся к когда-то любимой женщине и нет, не читал ей проститутских стихов, но своим сексуальным, подделанным под барда голосом говорил, что никакой любви вовсе нет или может быть есть, да, наверное есть где-то в России, где русские женщины любят так самоотверженно и в перерывах между любовью и любовью прядут очаровательные платки из овечьей шерсти, это ближе к центральной полосе, что ли, и прикладывают к рассаженным губам мужчин снег утренней свежести, и целуют их в пьяные кровавые очень мужские губы?
Который нырял в сатанинский драконий огонь, без шноркеля и без сомнений даже нырял, а ведь это был не шельф, это такая глубина была, а я им в глаза смотрел на грани фола, на выигрыш/проигрыш, в дичайшие глубокие их зрачки - это не шельф вам!.. Который кожу их трогал вот как твою теперь, и хохмил мысленно несмешно, что это всё ничего, что самый опасных из змиев - зелёный?! Который жизнь сквозь пальцы пропускал как аравийский раскалённый песок, который устал от всего и от всех до зубного скрежета, который свою боль собственную заедал синими таблетками, который приличный, безусловно, приличный, подонок приличный - я не сделаю тебе больно?..
- Не сделаю, - и вот поэтому я отпускаю тебя и меня самого потихонечку отпускает, я усмехаюсь опять и опять, тысячный раз, тысяча двадцать пятый, на руках набухают разорванные в клочья когда-то вены, я отдаляюсь физически и морально, как надо.

+2

8

закрывай глаза
забывай страх и боль
почувствуй сладкий привкус на губах
тише
тише
все сбудется
только верь
тише
засыпай
мы уедем куда то в даль
подальше от всех.

Мы разбиваемся. Наше небо крошится о потолок,  и космос каждой ночью становится ещё ближе. Ещё острее, ещё интимнее твои прикосновения. Кожа сгорает под твоими губами, молоко наливается кровью, и маленькое пятнышко остаётся лиловым следом на шее. Поцелуй или укус – ты стираешь грани; невозможно терпеть безучастно, руки теряются на широкой карте спины, сползают на шею  по волосам против линии роста, как против жёсткой шерсти. Ты похож на голодного волка, впиваясь в моё тело. И мне очень странно от твоей дозволенности. Совсем недавно, только что, ты был против. И сразу череда вопросов, но лучше оставить их при себе, чтобы ничего не испортить. И с моих губ срываются только стоны. Странно. Раньше я думала, что стоны – сущий миф, ну, как развратность сицилийских шлюх. Как же я ошибалась. Тихие звуки и надломленность голоса были непреодолимыми; я и не пыталась. С тобой мне не приходится скрываться. С тобой мне очень часто случается думать вслух. И, если бы я только могла сейчас, то непременно бы выложила, выпалила бы всё самое сокровенное, самое искреннее, самое явное, незабвенное. Что ты – герой моих снов, например. Что пока ты со мной, я…
- Я очень люблю тебя, Виктория – ты поймёшь.
   Давлюсь твоими признаниями, как переизбытком кислорода. Боже, верни мне моё дыхание. Я не способна сейчас на большее. Только изгибаться параболой, как от судорог, словно сотни вольт пронзают тело. Тянуться к тебе до предела. Тело к телу. Откровенное безумие, моим плечам жарко от затуманенных взглядов. Будут ожоги – чёрт с ним. Вальс в моих венах завоюет мировое первенство. Когда ты меня касаешься так, я медленно умираю; слишком хорошо. И столкновении взглядов – лишь тихое предшествие Армагеддону.
Я столько всего испытываю... Я бы безумно хотела, чтобы ты знал. Но переводить мои чувства в слова, в какие-то условные единицы бесполезно. Слишком большая погрешность. Неизмеримо большая. но я зачем-то всё равно пыталась рассказать тебе как можно больше. И получалось всегда неумело, и попытки выходили жалкими. Господи, Клерфэ, как тебе объяснить, что, когда ты есть, я живу. Как дать понять о том, что кроме тебя мне ничего не надо. Как пусто звучат все речи. Знаешь, ты ведь единственный на моей планете. Знаешь, я наизусть помню все твои шрамы.
Знаешь, из всех глаз, посмотревших в небо, я запомнила только твои. Океанические, подёрнутые коркой северного льда; он тает, тает. Плавится, как от огня. Быть может, мы когда-нибудь расстанемся (но это вряд ли), и я никогда не увижу своё отражение в их стали, не утону в их зыбком омуте.  Мне не верится, что кто-то может отзываться на твоё имя, на другой улице, в другом городе. И если кто-то обернётся, во мне что-то сломается. Буду кусать пальцы, горькие, как от полыни, чтобы по-взрослому. Я же большая девочка. Ты и сам говорил не раз.
Нет.
Всё это не сейчас, только в кошмарах. Моя паранойя гибнет с рассветом.  Я буду рядом всегда, бесконечно; буду верить во все приметы, собирать разбросанную впопыхах одежду, молоть арабику и целовать по утрам (это святая обязанность) и твои делить шаги на вздохи. И на безымянном пальце у меня будет кольцо. Обязательно. А, может, это всё мне только снится?
- Не сделаю.
Ты отпускаешь меня, растекаясь по просторам ковра рядом. Словно замирает внутренний дьявол, гаснет безумие в глазах, океанах. Отчего-то немного испугана; всё ещё невыносимо жарко, и лицо рдеет, на висках немного влажно. Кисть по ковру ползёт плавно, словно вражеский лазутчик; и в конце концов пальцы переплетаются с твоими,  я улыбаюсь так ободряюще, словно всё в моей власти. Видишь, мне не страшно. С тобой мне ничего не страшно.
- Так хорошо с тобой. Мне кажется, я схожу с ума, когда ты целуешь меня так.
Расстояние между нами – серьёзная ошибка. Воздух в сотни раз холоднее твоего тела. Я смотрю на то, как тяжело вздымается твоя грудь, как после бега. Как бьётся пульс на шее. Как твой взгляд теряется в пустоте. Мне хочется внимания; я так люблю, когда оно принадлежит мне. Слегка щурясь, веду большим пальцем по тыльной стороне твоей руки, чуть пожимая пальцы. Ну же.
- Ты держишь меня… на расстоянии. И не только сейчас, физически. Хотя ты отлично знаешь, как я хочу этого. Почему? И почему ты никогда не говоришь о своей жизни? Я совсем ничего о тебе не знаю.

Отредактировано Victoire Weasley (2012-02-22 23:52:05)

+2

9

эй, мое сердце еще бьется,
сказочная девочка на ощупь, как шрифт брайля,
рассказывает истории, смеется, так и заливается,
а музыка играет город, вселенную, солнце,
а музыка играет счастье, вритмовывая в стены
сказочную девочку с ее рваными танцами,
вшлифовывая блики в раскрытые створки окон,
эй, послушай, как
мое сердце еще бьется.
стоит пытаться стоять на одной ноге над пропастью.

Я смеюсь, потому что теперь что-то точно оборвалось внутри тебя, ты сорвалась, как дверь с петель, как планы на воскресенье - мне нравится смотреть на тебя воскресную, ты слабая, мягкая и твоя пастель ярче, чем чей-то образный флюоресцент, ты очень красива, когда просыпаешься и засыпаешь, но ты просто невероятно красива, когда хочешь меня, что ты там видишь во мне, каждое моё слово как три твоих, и глаза мои должны быть интересны, как третий Рим, а в это время по твоей коже прокладывается кружевной алгоритм и ты там на своём седьмом-восьмом-девятом небе думаешь, как мы парим, я прихожу на твоё десятое-одиннадцатое-двенадцатое небо с неофициальным визитом, просто чтобы мы были вместе. Я никогда не видел никого похожего на тебя, никогда не видел взгляда, так настойчиво бурящего тропосферу, а ещё, наверное, потому, что никому никогда не удавалось стонать не пошло, и ты будешь любить меня - из Британии, из окошка, из странного твоего упрямства. Мне не хочется отпускать тебя, до шипованного в горле кома из кашля, но мы срываемся с двадцатого неба, и я молчу. Не спрашивай.
- Так хорошо с тобой. Мне кажется, я схожу с ума, когда ты целуешь меня так.
Я киваю и думаю и целую тебя ещё раз, хотя не знаю, как это точно - "так", но если ты сойдёшь с ума, мы окажемся на одной моей параноидальной волне и вот с неё мы точно никогда не сойдём, у моих губ пепельный вкус, у твоих - майский, таких не сыщешь с огнём, и каждое это мгновение - кровопускание, предельное откровение. У тебя сладко болит укус. Спасибо тебе за тебя.
- Ты держишь меня… на расстоянии. И не только сейчас, физически. Хотя ты отлично знаешь, как я хочу этого. Почему? И почему ты никогда не говоришь о своей жизни? Я совсем ничего о тебе не знаю.
Ты думаешь, что ты должна узнать меня, но если бы ты узнала меня, если бы ты познакомилась со мной взаправду, от этой паршивой эврики ты бы ушла от меня сию минуту, сию миллисекунду даже, если бы ты побывала внутри моей головы и видела все мои слова и чувства как на продажу, ты бы уходила от меня под развесёлые кастаньеты уличных музыкантов, под сэты уличных музыкантов, с мельхиоровыми цветами под чужие помпезные до жути улыбки, да ты бы плакала, как маленькая (почему "как"), ты бы плакала, маленькая, на все двенадцать часовых поясов, ты бы плакала вне времени по Гринвичу. Может быть, ты пила бы потом с кем-нибудь разливной сидр, очень по-взрослому - ты же хотела по-взрослому - и этот прелый яблочный вкус напоминал бы тебе обо мне, потому что тебе бы обо мне напоминало, чёрт возьми, всё, ты бы стала носить платье в развратный горох: небо, девушка, самолёт и утренний рейс. Ты бы проклинала меня своим гипнотическим тонким нежным как ландыш голосом, всё моё язвительное, циничное, всю мою спесь, ты бы яростно детски чиркала спичками - ты разучилась бы колдовать - чтобы сжечь мои фотографии или письма, или мой дом, или память обо мне, ты бы колдовала над ними, потому что на самом деле ты бы не разучилась.
Что тебе рассказать, что тебе показать, чтобы тебе было о чём думать, обмахиваясь белым веером где-нибудь безумно далеко от меня, пока твои ровесницы идиотически любят твоих ровесников и это у них как будто флеш-бом, я могу рассказать тебе миллион вещей, но только не о себе, о себе мысли приходится гнать взашей, мне нечего тебе рассказать, мне нечего тебе показать кроме  личного примера того, как можно умалчивать до конца. Ты и так была ближе всех, знаешь,  мы с тобой доходили до уличного кольца и по нему ходили и шли по нему в никуда, когорты голубей смотрели на нас подозрительно, ты и так была ближе всех, потому что ты ближе всех подходила и вставала на цыпочки, и смотрела пронзительно, вроде как "не стреляй в меня, не стреляй". Ты и так была агатовым шёпотом в уши и меня было для тебя много, меня - через край.
- Что тебе рассказать? Что тебе показать?..
Что можно тебе рассказать? Я сажусь на азиатском ковре, тоже по-азиатски, и смотрю вокруг таинственно, как будто в замочную скважину, у меня такой красивый дом с грубыми хвойными стенами без отделки, совершенно волшебной и малахольной какой-то фактуры, у меня дом шале с внутренними балконами, на которых пахнет подножьями Альп, а пол устлан коврами цветов, близких к спектральному, чистому цвету, и сруб наполнен, пропитан и концентрирован настоящим безоблачным солнечным светом. Ты знаешь, у меня такой красивый дом, это потому что я в нём почти не бываю. Я обнимаю тебя, как родную.
- Что, если я не такой, как ты себе представляешь? Если ты разочаруешься во мне, м? Ведь ты совсем ничего не знаешь - по твоим словам.
Конечно же, так не бывает, разве же так бывает, когда тебя полносердечно и радостно обнимают, а потом - смотри, аллилуйя, а он подонок - конечно же, нет.
- Ну, например, меня однажды чуть не убили, - это был дикторский текст, типографически-газетный, краснополосный, желтостраничный, - То есть убили, - всё-таки я хрипел и не умел говорить о личном, - Но я неожиданно остался жить. Я, несомненный король своих собственных драм, надеюсь, что это её отвлечёт, развлечёт, будут вопросы на перечёт, и я останусь святым, и будет как раньше, сонные лица, цвета, цветы.

+1

10

когда ты рядом
я чувствую
через несколько раз повторяющейся потолок
как плывут по небу
куски сахарной ваты
и тёплый клубок
солнца
(из которого мы обязательно свяжем лето)

  Твоя кожа испещрена солнечными морщинками около губ, на щеках, это признак улыбок. Всё окружающее маниакально похоже на счастье; я пропиталась им насквозь, как твоим запахом, как твоими руками, взглядами. Какое-то жалкое лето, жаркое, и я вся слишком твоя, от солнечной макушки до пят. И сегодня, особенно теперь, я чувствую всё необъяснимо важно, в разы сильнее; перламутр кожи стёрся губами,  и я больше не  небесная, а самая что ни на есть земная. И мне думается, что так я нравлюсь тебе в разы больше. Неуклюжа в своей невинности. И даже не боюсь оступиться, сделать что-то не так.
Ещё один поцелуй – на счастье. И я немного медлю, чуть больше, чем нужно. У твоих губ привкус пороха. Я жду взрыва.
Ты поднимаешься; мне приходится тоже. Чтобы быть поближе, на одном уровне. Вот я дурочка… Мне не под силу стать вселенной, мне не по нраву божественный купол. До тебя- как до звёзд отсюда (всего лишь подать рукой). Я хотела бы смотреть тебе в глаза на равных. А ты всё какой-то мятый, мятный, рваный, дурманный. Я бы рассказала тебе об этом очень литературно, высокопарно, если бы только умела. Не умею. Приходится только взглядом, ласкать очень трепетно острые скулы и губы, тронутые акварелью нежностей. И мне чудится, что это всё вечно. И утро – предел мечтаний, наша частная бесконечность. Как млечный путь. Моя беспечность.
- Что тебе рассказать? Что тебе показать?..
Вся отзывчивость немного странна. Но когда ты обнимаешь, просто невозможно не верить, не таять. Моя верность. Твоя внезапная доверенность. Мне по душе. Я киваю, случайно забыв на твоём плече свою голову. И щеке немного жёстко, но очень тепло. Как от новизны твоей искренности. Я дышу тихо-тихо, боясь её отпугнуть. Подобная близость – такая редкость. И если я нарушу идиллию, то, клянусь, моя жизнь оборвётся секундой позже. Нет, это не пустая предосторожность. Ты знаешь, что никого нет тебя дороже.
- Всё, Клерфэ! Я хочу знать тебя… как себя.
Я хочу знать тебя пониточно, поклеточно. Досрочно. Не терять точек. И всё, что тебя касается, отчаянно важно. Не знать о тебе – всё равно, что не знать своё имя. Ты есть, а вроде и нет. Кто ты? Что ты? Образ, навеянный снами, окутанный ощущением эфемерности. После долгих разлук прикасаться к тебе бывает страшно. Всё иллюзия. Всё неверности.
- Ну, например, меня однажды чуть не убили. То есть убили. Но я неожиданно остался жить.
  Я смотрю до рези в глазах на усталого бога, святого мученика. Наивно верю, что мои поцелуи и прикосновения залечат душу. Упрямо колюсь губами о щёку, немного вскользь. Не равнодушная. Просто не могу представить: каково это, когда нет тебя. Это ложь, пустое напутствие. Ты есть и был всегда. Влюблёнными пальцами веду по груди и торсу; мне кажется, ты пышешь жаром, слишком живой, чтобы т было правдой. И мои прикосновения – утешение?
- Иначе быть не могло. Ты будешь всегда. И обеспокоенное, - Это было очень больно? Умирать? Ты ведь не мучился? Я бы просто не пережила этого. Ты неприкосновенный.  И предательски бьётся сердце, напоминая о своём существовании. От твоей боли в прошлом мне становится немного тошно; и больно. Слишком нервная. Прижимаюсь сильнее, дышу громко; мечтаю, чтобы это стало анестезией для прошлого.
- А сейчас? Всё хорошо? А раны?.. Безопасно? Кто ты сейчас, Клерфэ?
В моём голосе сверкают чужие шрамы. И ты вновь герой. Отчаянный. Смелый. Каких не сыскать. Кто мог позволить тебе умирать? Я на тебя молюсь так кстати. Верно молюсь. За твои глаза. И крепкие руки. Мне никогда не понять всего. Ты  загадка сфинкса. Лабиринт минотавра. Но мне кажется, что без твоей любви я умру.

Отредактировано Victoire Weasley (2012-02-23 23:53:19)

+1

11

мы в небо глядели, мы в небе с тобой отражались,
а небо /бесстыжее/ прыгнуло в теплую воду,
осталась лишь жалость, моя бутафорская жалость
и мой пластилиновый рай из нелепой свободы


Я смотрю на тебя, и это было бы смешно, что мы вместе, в параллельной вселенной это обязательно очень смешно, а в этой почему-то нет, потому что во мне дурная кровь, разбойничья кровь и если выпустить её, будет пахнуть так, как когда августовский дождь тушит красивый лесной пожар на миллион гектаров, во мне дурная кровь и запах моей крови тянет тебя, ты за мной, совершенно задаром, моя девочка, почему-то твоя фея-крестница не расщедрилась на стеклянные башмачки, где-то в параллельной вселенной всё на свете смешно и иудейские девушки с браслетами на правых ногах топчут босыми ступнями виноград, а в моей комнате почему-то его изабельный вкус, запах, и мы с тобой вместе. Я наблюдаю за тобой, за тем, как ты дышишь, вдыхаешь-выдыхаешь, вдыхаешь-выдыхаешь, выдыхаешь-забываешь вдохнуть, потому что сама наблюдаешь за мной, за моими бешеными зрачками, руками, за тем, как я привычно похмельно втыкаю сигарету в подставку для зубных щёток, как если бы приделывал к дурманной еловой лапе византийскую полураскрывшуюся розу, обязательно розовую; когда я смотрю в упор на тебя спящую, мне начинает казаться, что ты медленно двигаешься и шепчешь, может элегию какую-нибудь чужую, может вопросы о том, зачем я смотрю, но ты оживаешь, герои импрессионистов всегда оживают, а я лучший из импрессионистов, о я лучший из них, и иногда мне кажется что я сам тебя нарисовал, очень быстро с размахом талантливой нервной рукой, как я долго придумывал твои плечи, как я долго вымерял их углы, когда я смотрю на тебя, это моя пятиминутная аудиенция с богом.
- Всё, Клерфэ! Я хочу знать тебя… как себя.
Всё на свете, и ещё космические звёзды над Рио!.. Белые карлики, я ещё тогда жутко смеялся, что звёзды - белые карлики, да я сам моральный карлик, я карлик настолько, что тащу свою девочку за собой, во все свои небесные омуты, небесные, ты знаешь, чем небо отличается от океана, правильно, у неба нет дна. Всё на свете, и ещё серебряные кольца на твоих руках - их красивее всего носить на мизинцах, ты ещё этого не знаешь, конечно, но тогда она трогательны настолько, что хочется целовать их обветренными губами, хотя никакого ветра не было, только в твоей голове, потому что ты не только отправляешься со мной в небесные омуты, но ещё берёшь с собой паспорт и фотокамеру. Знать меня, как себя - да ты ничерта не знаешь себя, что когда ты, тогда все мгновения как бы замерли. А потом взяли и потекли обратно. Я бы одел на тебя ультрамариновое платье. Ты даже не знаешь, как я любил бы тебя, если бы мог. Но это такое умершее, это всё равно, что пытаться сжечь лёд. Я не могу прожечь лёд, но могу - жизнь.
- Всего не знаю я сам, девочка. Но ты уговорила меня.
Мы держимся за руки, как брат и сестра, девочки-мальчики, и ты поднебесная не представляешь, что ты моя вневременная заначка, сладкая-сладкая, как снег в мае, мы держимся за руки, как будто сейчас потихонечку умираем, вдвоём, и я даже мысленно разговариваю клише, какими-то канцелярскими оборотами, поцелуй меня сюда и ещё сюда, и мне точно не будет больно, и ты посмотришь мою жизнь, её сериальную серию, вырванную из середины.
- Иначе быть не могло. Ты будешь всегда. Боже спаси. Боже спаси. Ни за что я не буду всегда. Я вру святым кивком. - Это было очень больно? Умирать? Ты ведь не мучился? А сейчас? Всё хорошо? А раны?.. Безопасно? Кто ты сейчас, Клерфэ? Это было очень больно, умирать, я мучился, и сейчас мучаюсь, из хорошего только ты, раны дерёт отвратительной децибельной болью, шрамы - это старые дни, победы, мои мечты, и я их даже проветриваю, раны дерёт, по ним водят тканью, мягкой, тяжёлой, фетровой: - Да, да, я... сам хотел бы знать, кто.
Я даже не утруждаюсь встать, твои руки в моих руках очень близко к моему лицу и мне нравится вдыхать этот слабый мускат, мы просто сейчас стираемся из комнаты, мы просто сейчас превращаемся в ничего и ничего падает вместо нас на наш любовный ковёр, я держу тебя за руку, даже пока нас нет, а когда мы есть снова, над нами дикое небо Друмул Таверей и оно дышит паром, ты думаешь, что оно дышит хрипло, но я-то точно знаю, кто именно это дышит. Близ Бухареста идиллические мощёные камнем дороги, о которые приятно даже разбивать молодые колени, потому что такие они идиллические, столько ходило по ним варваров с дурной кровью, столько красивых зловещих личностей. Ты хватаешься меня, потом за меня, как за полый речной тростник.
- Я здесь работаю, и над ангаром творожные облака, дым злющий до невозможности, и куманичное небо чуть ли не бугрится жуткими пузырями, а я веду тебя спокойно с рассеянным таким лицом, с подвенечными жестами, а я веду себя спокойно, как будто никто не похрипывает лёгкими в тонну, занесла же нелёгкая. - Жутко, не правда ли?

+1

12

от твоих прикосновений вместе с сердцем останавливались вселенные.
и где-то на Северном Полюсе начинали расти цветы.

Мы слишком близко, слишком вместе. Ощущение единства топит меня в твоих ласках, тянет к самому дну, которого нет; твоё дыхание топит руки, перебирает мягко пальчики, мне хочется выставить безымянный, чтобы жить с тобой вечно и чтобы ты всегда чувствовал мой пульс на выступающих сквозь полупрозрачную молочную кожу венках и обязательно целовал его. Целовал в самое сердце. До первых мурашек. До первого счастья.
- Всего не знаю я сам, девочка. Но ты уговорила меня.
Вся его податливость только ради меня, и с его мягкостью никто больше не знаком. Это изумительно: стоять рядом с каменным Клерфэ и слушать разговор с кем-то чужим, далёким. Смотреть на суровые морщинки на лбу и ледяной взгляд. Думать, что со мной он другой. Волшебный, морской, животрепещущий. Что я могу целовать его кожу, а лёд в глазах будет таять, таять. Становиться весенней водой, мятной лёгкостью. И воздушные поцелуи со второго этажа из окна спальни. Эксклюзивная привилегия.
- Да, да, я… сам бы хотел знать, кто.
Лукавый. Праведный бес. Ты знаешь, что говоришь; ты думаешь, что говорить; изобретаешь такие ответы, чтобы каждый раз вновь заставлять меня сходить с ума от загадок и вкрадчивого голоса. И я так податлтива, так покорно и безропотно теряю голову. Улыбаясь морщинками в уголках глаз, не свожу взгляда с широких ладоней, захвативших в радостный плен мои ладони. 
    Я греюсь твоей полуулыбкой, оборванной и неполной. Как кусочек листка с запиской, а всё самое главное – на той части, что выброшена в неизвестность. Завораживает. Облизываю губы; им уже одиноко; скучают.
- Ты знаешь всё на свете и не знаешь самого себя? Этого не может быть.
Ты завладел мною окончательно и бесповоротно. Сначала ты стал моей жизнью, моей сладкой реальностью; после – овладел снами. Каждую ночь твой взгляд насквозь прожигает кожу, ласкает нервы очень двусмысленно, верно. Это лучшие сны в мой жизни, непередаваемые. Слияние абстрактных желаний и отголосков будней. Никогда прежде мне не доводилось видеть такие прекрасные сны.
А мне всегда снились поля тюльпанов, таких алых, как паруса, как румянец на щеках Ассоль. Вокруг – одни бутоны, а дальше – пики серебряных гор с белоснежно-голубоватыми шапками на вершинах. Это было красиво. А мне всегда снились птицы со свободой на кончиках крыльев, с глазами-бусинами. Они летели против ветра, и это казалось мне своеобразным знаком: стремись. Это было мудро. Но всё это – пустая тень, жалкое эхо новых сновидений.
Всего миг – мы на каменной тропе; куда она ведёт – не знаю. Эта мощёная – путь к мечтам. Я отчётливо представляю дальнейший путь, но всё неверно. От изумлённого взгляда в одно лишь мгновение избавляет кошмарный рёв чего-то огромного. Если бы это был страшный сон, то я бы решила, что за поворотом нас ожидает огромный дракон. Но это была жизнь, очень ненатуральная, потому что великолепно-голубое небо заволакивали клубы дыма вперемешку с облаками, и воздух шёл волнами от жары. Всё это было  бы похоже на ад, если бы не Клерфэ рядом. От испуга, от ужаса от всего этого рёва я тотчас ринулась к нему и прижалась спиной, ловя его руки, заставляя их обнимать меня очень крепко, очень надёжно.
С тобой ведь я могу ничего не бояться, не правда ли, Клерфэ? 
- Я здесь работаю. Жутко, не правда ли?
И вот я уже улыбаюсь, с его теплом передаётся уверенность и опьянённое спокойствие. После таких прикосновений кажется, что всё по плечу. И это пламя, взвивающееся в небо – костёр любви что ли. Я пожимаю твои пальцы, как доверчивый ребёнок, наверное, чтобы убедиться, что ты всё ещё здесь, со мной. И я чувствую, как сердце сбавило свой бешеный ритм. Твоя близость чудодейственна.
- Скажи, где мы? Что это всё значит? Что с небом? Посмотри, я вижу огонь.
Я ничего не ответила не твой вопрос. Задала свой. Видишь. Я схватываю всё на лету и быстро учусь. Обучил бы ты меня ещё и бесстрашию.

+1

13

тебя притянуло
неправильную к неправильному. и ты смотрела,
как авель смотрел на каина. и это постепенное привыкание.
к блужданиям по чужим одиночествам, депрессиям, статусам
и агониям. ты видишь грязь на моих подошвах. я вижу снег на твоих ладонях.
ты растворишься на расстоянии шага. я утираю флагом
скупые слёзы от умиления, раскладываю тебя на дорожки. ты говоришь мне
что ты, что же ты, мой хороший. и мне сочувствуют знакомые официантки
и стриптизёрши. видя, как крепко я на тебе
сдвинулся
*

Ты не должна идти со мной по Бухаресту на солнцепёке, у тебя на лице глянцевые рябиновые лучи, я бы запретил лить эту химию на твои щёки, ты не должна идти по Бухаресту с красивым вором, потому что я красивый вор, ты не должна, тебе нужно было бы есть за завтрак хлопья, наверно, снега, и чтобы в половине двенадцатого по нулевому меридиану у тебя был ленч из этих карвинговых фруктов, фигуры из них собирают в цветы и закалывают чем-то непостижимо изящным, ты бы тоже закалывала волосы чем-то изящным, ты не должна сейчас спотыкаться об изломы асфальта и о мой бесовской характер. Ты должна носить платье, абрикосовое, нет, бежевое, нет, золотистое, летнего цветотипа, в тебе не должно быть ни капли шизофренической страсти, мой расклад полон червовой масти - у тебя в руках вообще не должно быть карт.
Я целую тебя в губы стандартно, потому что к ним так близко твоя не отравленная кровь, к твоей коже так близка твоя не отравленная кровь, молодая, ты румба. Я целую тебя в губы от того, что ты не похожа на мои пьяные пятичасовые ночи, ты так не похожа на отделанный театральным бархатом безобразный притон, в котором тебя целуют уже в прихожей, тебе уже страшно, это цветочки, ягодки будут потом. Или уже теперь - я ощущаю черноплодный вкус на своих губах, мне вяжет рот и оттого я не могу произнести тебе свои безумно красивые слова, они связаны.
- Ты знаешь всё на свете и не знаешь самого себя? Этого не может быть.
Я не слушаю, я иду под небом, у меня под нёбом черноплодный вкус и твой вкус, ты под солнцем похожа на тринадцатый сон художника-экспрессиониста и именно поэтому мы останавливаемся именно сейчас, в десять тридцать, локально, если бы здесь были люди, их вытягивающиеся лица, они бы меня насмешили, от тебя такой у них вытянулись бы лица и они вытянулись бы по струнке, в твоей беспокойной душе есть десять таких струнок и я, красивый вор, безобразный шарлатан, задействовал их все. Господи, какое счастье, что здесь нет людей, невозможно терпеть эту чёртову шваль, девочка, ты не представляешь себе, как мне с тобой повезло, это всё равно что: у тебя флеш-рояль, а ты первый раз в казино и твой златорукий дилер смотрит на твои карты на изумрудном сукне. Изумрудное сукно прекрасно и упоительно, как ты в такой ранний спокойный час - именно поэтому мы останавливаемся, чтобы я мог на тебя посмотреть.
- Румынский ландшафт совершенно потрясающий. Эти семь холмов ничуть не хуже римских, но помнят почему-то всегда лишь последние.
Эта земля взрезана острой карманной финкой и потому её ровный срез так идеален и так жёсток, но обычно все запоминают только шикарные скулы и чеканный профиль в окне, земля и воспоминание о ней катится пластиковой бутылкой по автостраде, воспоминаний таких - коробок, а тебе страшно, на тебя сверху вниз смотрит беспечный и дерзкий бог, и божьи руки спаяны на твоей спине тесным великолепным нимбом.
- Скажи, где мы? Что это всё значит? Что с небом? Посмотри, я вижу огонь.
Я тоже, над васильковыми лунными полями, над этой пересечённой миллионами человек местностью огонь особенно ярок и особенно опасен, и тут уже не поможет ни кадмий, ни йод, ни фьорды, ни шлюхи пепельный блонд, я почему-то всегда приходил сюда без страховки, может быть, как раз от того, что я собирался столько раз умереть, у меня такой глубочайший голос и я выучился говорить так, что тебе хочется целовать каждую мою букву. Я держу тебя в своих божьих руках (себя в руках я держу по умолчанию) и скучным голосом произношу пару латинских слов, двери распахиваются с грохотом, от которого отдаёт электрическими разрядами и гамма-излучением на миллион метров, дракон далеко, но в его глазах насыщенный шипящий бургунди, он очень тяжёлый равно как его характер, он бьёт крыльями небо до иссиня-лиловых синяков на последнем, он дышит и от температуры его дыхания у Цельсия едет крыша, крыша амбара едет тоже от удара его крыла, он дышит позавчерашней гарью и от этого подгорает свежее небо, на твоём лице три знака вопроса и тридцать знаков восклицания, мы стоим посреди василькового пепелища и мне как никогда хорошо.
- Собственно, объект моей работы.
Нельзя так пугать людей, но я куплю себе индульгенцию или бутылку, второе и дешевле и вернее, а вернее всего ты, стоящая со мной, обнимающаяся взахлёб со мной, утомлённая солнцем и сложными моими истинами, хотя после такого уже никогда нельзя будет фиксировать свой график, пить чай с тростниковым сахаром, жить нормально, без воспоминания об этом зрачковом бургунди. Я точно знаю.

*эллиот_декабрь

+1


Вы здесь » HONEYDUKES » маховик времени » не нужен шанс на выживание; 14/07/2014